Страница 5 из 34
Начались совместные репетиции, спевки и инсценировки, и уже через несколько месяцев было объявлено о помолвке. Получив от Павла предложение, Елена была счастлива и согласилась, но в качестве условия оговорила вначале познакомить ее с Сережей Дягилевым, которому на тот момент было около трех лет. Через двенадцать лет она написала об этом так:
«Как я помню маленького Сережу двенадцать лет назад […] Я хотела непременно увидать тебя перед свадьбой. Ты был для меня почти вопросом жизни и смерти, так как я решила втайне, что, несмотря на любовь мою к твоему отцу, я не выйду за него, если не почувствую, что могу горячо любить и тебя […] По мере приближения к Романщине, мной постепенно овладевало мучительное волнение, которое дошло до невыносимого, когда мы стали подъезжать к дому. Конечно, конечно, я никогда в жизни не забуду этих минут. Издали я увидала, что на крыльце стоят, ждут нас. Мы подкатили […] Тут стояла Мариша и держала на руках ребенка в ярко-синем платье с матросским воротником, украшенном золотыми якорями. Это был ты – ты маленький, беспомощный мальчуган, который держал мою судьбу в своих ручонках.
Я проговорила только: «Это Сережа…» – и с трепетом, со страхом протянула тебе руки. Вдруг совершилось чудо […] Я тогда приняла это за чудо, за ответ Бога на мои мучительные вопросы к Нему, и теперь думаю все так же. Это было чудо.
Не остановившись ни секунды перед совершенно не знакомым тебе лицом, ты протянул ко мне свои ручки, потянулся весь ко мне, и когда я, пораженная, приняла тебя от Мариши, ты обнял шею мою обеими ручками крепко, крепко, и головку свою прижал к моей щеке.
С этой минуты ты сделался моим. Я отдала тебе свое первое материнское чувство»11.
Свадьба состоялась 14 октября 1874 года. На ней присутствовало больше двухсот гостей, включая весь кавалергардский полк Павла. После свадьбы молодая семья, в лице Павла, Елены и Сергея, поселилась в Санкт-Петербурге, в казарме гвардейской кавалерии на Галерной улице. Мария со своими детьми переехала на квартиру, расположенную менее чем в нескольких сотнях метров на углу Фурштатской и Воскресенской улиц, после чего обе семьи продолжали тесно общаться и виделись каждый день12.
Елена Дягилева окружила своих троих детей заботой и любовью (через девять месяцев после свадьбы появился второй сын, Валентин, а еще через три года – третий, Юрий). Ничто не говорит о том, что она каким-то образом выделяла своих родных детей за счет Сергея. Похоже, даже напротив, первенец Павла всегда был ее любимцем. Елена привила всем детям большую любовь и уважение к искусству. Ее мемуары не свидетельствуют о том, что она была тонким знатоком искусства, но дают уникальную возможность почувствовать обстановку, в которой рос Дягилев. Сама Елена предстает на этих страницах женщиной мечтательной, добросердечной, любящей, с большим почтением относящейся к интеллектуальным авторитетам. Ее наиболее характерная черта – это, пожалуй, поразительный оптимизм: любые неудачи она отметала, либо напрочь забывала о них, либо просто их не замечала. Но какой бы сильной она ни казалась, в отношениях с жизнью она была натурой скорее романтической, полной идеализма, с поэтическими струнками и горячим сердцем. Она отличалась полным непониманием всего того, что связано с предпринимательством и материализмом. Именно эта черта в большой степени роднила ее с мужем.
Елена Валерьяновна Дягилева
Впрочем, это не означало, что она не была строгой и не предъявляла к детям высоких требований. По мнению Вальтера (или Валечки) Нувеля, близкого друга Дягилева в более поздние годы, именно ей Сергей был обязан своей исключительной силой воли, что составляло его наиболее выдающуюся черту: «Он мне часто говорил, что его мать (иначе он ее и не называл) приучила его никогда не пользоваться словами: я не могу. “Эту фразу ты должен забыть, – говорила она ему, – когда хотят – всегда могут”13».
Сергей Дягилев с мачехой
В своих мемуарах Елена Дягилева описала первое Рождество, которое обе семьи отмечали вместе:
«Мне хотелось непременно, чтобы Сережа не подозревал даже приготовлений к ёлке, и это отлично удалось. Ему сказали, что в гостиной открыты форточки и потому туда нельзя ходить. Когда же свечи были зажжены, двери открыли и Сережа вошел в гостиную, я забежала вперед, чтобы видеть его вход и проследить за первым его впечатлением. Как сейчас вижу его фигурку в синем костюмчике, со штанишками по колено, в коротеньких носочках, в туфельках, с выпяченным вперед животиком и заложенными за спину ручками. В такой позе он остановился почти на самом пороге, серьезно оглянул сверкающую огнями ёлку, бросил быстрый взгляд на игрушки, расставленные кругом нее, и спокойно произнес: “Недурно”»14.
Павлу Дягилеву приходилось теперь содержать большую семью с тремя своими детьми и взять на себя, по крайней мере отчасти, заботы о сестре Марии и ее трех детях. Зиму Дягилевы проводили в Санкт-Петербурге или за границей, а на лето уезжали в свое семейное поместье в Бикбарде, находившееся от Перми более чем в трехстах километрах. Там собирались вместе все родственники (порой более пятидесяти человек), музицировали, разыгрывали любительские спектакли, читали стихи, ели и пили.
Дягилевы жили примерно похоже и в Петербурге, и в Бикбарде, то есть на широкую ногу: они ездили в длительные поездки, содержали слуг (по меньшей мере гувернантку, няню, кухарку и лакея), а также имели под рукой немного странного домашнего доктора, в обязанности которого входило следить за здоровьем Сергея. Елена считала, что этот врач обладает «даром говорить правду, не запугивая».
«С первого же раза, как мы обратились к нему по поводу какого-то пустяшного заболевания Сережи, он предупредил меня, что этого ребенка нужно вести осторожно, особенно до семи лет […] Эмилий Федорович советовал мне задерживать развитие, так как рассказы мои о Сережиной пытливости и наблюдательности не нравились ему. Когда же я на это спрашивала, что же мне делать, он говорил: “Просто не отвечайте на его вопросы […]Прибегайте к способу отмалчиванья […] Это гораздо лучше, чем сочинять что-нибудь или путаться в объяснениях”»15.
Однако расходы на содержание врача и прислуги, а также на поездки и праздники просто невозможно было компенсировать за счет средств, которые Павел получал от винокуренных заводов. В армии почти ничего не платили. Елена пишет, что за всю свою службу в армии Павел лишь раз получил жалованье в размере трех рублей. Благодаря своим связям он, разумеется, мог рассчитывать на чиновничью карьеру, но вначале этого не хотел. Он любил повторять, что за карьерой гоняются одни лишь немцы.
Финансовые проблемы Дягилевых стали усугубляться с 1878 года, в итоге это заставило семью вернуться назад в Пермь, подальше от требовательного и чересчур дорогого Петербурга. Конкретные причины наслоившихся финансовых неурядиц ясны не полностью. В конце 70-х годов дед Павел Дмитриевич попал в серьезные финансовые затруднения, поскольку делал щедрые пожертвования на благотворительность, а доходы от винокуренных заводов резко снизились. Прибыльность заводов подрывали также конкуренты из другого крупного уральского города – Екатеринбурга. В 1878 году Павел Дягилев сделал попытку объявить себя несостоятельным и таким образом уйти от долгов, но суд отказался подтвердить его банкротство16.
В результате осложнений в Перми у Павла Павловича возникли также проблемы с его кредиторами в Петербурге. Было принято решение уехать из Петербурга и снова поселиться в Перми, поскольку жизнь в столице и вращение в столичном обществе стали слишком дороги. Несомненно, приняли во внимание и соображение о том, что большим кланом прожить дешевле. Возможно, надеялись также, что теперь, когда отец Павла состарился и уже не в состоянии правильно реагировать на новую ситуацию на рынке, Павел начнет более внимательно следить за делами чахнущего семейного предприятия. Впрочем, отъезд несколько раз откладывался. Первый раз из-за рождения третьего сына, Юрия, затем из-за трудностей получения официального назначения на военную службу в Пермь. Но когда наконец все устроилось (Павел получил чин в пехотном полку в Перми, что означало ужасное понижение), настало время сделать решительный шаг.