Страница 29 из 34
Ценным новым сотрудником «Мира искусства» был молодой художник и искусствовед Игорь Грабарь. Он жил в Мюнхене и присылал оттуда новости о художественной жизни Германии. Грабарь был намного прогрессивнее Дягилева и Бенуа. К примеру, он не отрицал постимпрессионизм. Грабарь позже станет искусствоведом номер один в Советском Союзе, и, несомненно, его статус правоверного советского искусствоведа послужит причиной того, что на Западе его практически игнорировали.
Няня Дягилева Дуня. Рисунок Л. Бакста
Еще один человек постоянно находился в редакции. Это был лакей Дягилева Василий Зуйков. «В редакции царил невообразимый хаос, но Василий, похоже, всегда знал, что где лежит, и не только Дягилев, но и вся редакция обращалась к нему, если пропадала книга, статья или рисунок. Так же и няня Дягилева Дуня [Авдотья Александровна Зуева] неспешно двигалась в своем коричневом платье по столовой и вообще по всей “декадентской” квартире Дягилева, внося в быт типичный уют феодального поместья. Впечатление еще больше усиливалось, когда хозяин дома отбрасывал свои наполеоновские замашки и садился за стол к чаю запросто в халате – пусть блестящем и шикарном, но вполне обломовском»10. Именно такая старинная патриархальная атмосфера, неизменно сопровождавшая Дягилева, заставила Бакста на знаменитом портрете Дягилева изобразить на заднем плане няню: пожилая женщина задумчиво и серьезно смотрит на человека, которому она служила с самого его детства.
Дягилев никогда не понимал буржуазного разделения на жизнь частную и деловую – для него это не имело значения ни в начале его карьеры культурного предпринимателя, ни в дальнейшем, когда он стоял во главе организации, объединявшей сотни людей. Его дружеские, любовные и семейные связи порой тесно переплетались с деловыми взаимоотношениями. В редакции можно было часто встретить двух его братьев, Валентина и Юрия, и неизменно – двоюродного брата Павку. Всем им давали самые разные поручения. В среде ближайших сотрудников Дягилев всегда старался создать домашнюю, почти родственную атмосферу. Преимущества такого подхода были очевидны: это формировало чувство сопричастности каждого, не оставляя места для индивидуальной корысти, и создавало настрой, при котором личные интересы должны были уступить место общим. Многие отмечали огромную сплоченность группы, друзья всегда выступали сообща, как единое целое. Но проявлялись и недостатки такого подхода: деловые и производственные конфликты оказывали прямое и, как правило, одинаково сильное эмоциональное воздействие как на его собственную личную жизнь, так и на жизнь тех, кто его окружал. Примером служили его постоянные ссоры с Бенуа и особенно с Сомовым (отношения Сомова с Дягилевым в тот год настолько накалились, что Дягилев даже вызвал его на дуэль, – к счастью, все обошлось), в дальнейшем это отразилось и на его взаимоотношениях с Философовым.
Их совместная работа с Дмитрием в первые годы выпуска «Мира искусства» была очень интенсивной. Постоянные цейтноты приводили к еще большему сближению двоюродных братьев, ставших любовниками, и лидирующая роль Дягилева в этом союзе делалась все очевидней. «Дима раб Дягилева»11 – писал Сомов, да и многие говорили о том, что «монарх Дягилев, Дима – рабочий, слепо поклоняющийся первому…»12.
Но у Философова наметились какие-то свои интересы, чего практически не замечал Дягилев. В последние годы его любовь к литературе стало постепенно вытеснять растущее увлечение религиозной философией. Этому способствовала писательская пара – Дмитрий Мережковский и Зинаида Гиппиус, с которыми Философов был дружен и активно привлекал их к сотрудничеству в журнале «Мир искусства». Мережковский и Гиппиус принадлежали к так называемому первому поколению русских писателей-символистов, в своей среде они считались крупными теоретиками. Оба к тому моменту были известными личностями, и оба очень интересовались Философовым, и не только его интеллектуальными способностями. Философов ввел их в журнал «Мир искусства» и делал все, что мог, для того, чтобы они приобрели в нем особый статус неприкосновенности. Он защищал супружескую пару от критики, которая сыпалась на нее в редакции со всех сторон.
В 1900 году отношения Философова с этой парой были еще преимущественно интеллектуальными, все вежливо обращались друг к другу на «вы». Гиппиус отличалась особой наблюдательностью. Ее неприязнь к Дягилеву не помешала ей сделать несколько метких заметок о нем в своих мемуарах:
«Слишком он был совершенен. Все диктаторы более или менее совершенны, – как prédestinés.[105] A Дягилев, повторяю, был прирожденный диктатор, фюрер, вождь. […]
Такое отталкивание было у многих и у нас от прирожденного диктатора – Дягилева.
Без всякой враждебности (ведь мы смотрели со стороны), с признанием всех его талантов и заслуг, с уверенностью в его дальнейших успехах, но – со всегдашним чувством чего-то в нем неприемлемого: в его барских манерах, в интонации голоса, в плотной фигуре, в скорее красивом тогда – полном, розовом лице с низким лбом, с белой прядью над ним, на круглой черноволосой голове. Говорили, что он капризен и упрям. Но я не так вижу его. Он был человек по-своему сильный, упорный в своих желаниях и – что требуется для их достижения – совершенно в себе уверенный. Если эта самоуверенность слишком бросалась в глаза, – тут уж дело ума, в котором ему, при его хорошей образованности, не было никакой нужды, его заменяла разнородная талантливость и большая интуиция»13.
В лице Мережковского и Гиппиус «Мир искусства» приобрел сотрудников, пользовавшихся влиянием в прогрессивных литературных кругах. Благодаря им ряды мирискусников вскоре пополнились рядом молодых писателей, таких как, например, Розанов и Брюсов. Чуть позже в журнал пришел Андрей Белый. И тем не менее значение литературного отдела «Мира искусства» было несопоставимо с тем, что друзья и враги журнала считали его основной миссией, – пропагандой новейших достижений в изобразительном искусстве.
На первых порах приходилось все время отражать нападки, сыпавшиеся на журнал. Многие полемически настроенные внештатные корреспонденты рубрики «Хроника» своими колкими замечаниями еще больше накаляли страсти. Уже в первом номере в разделе «Объявления» Нурок с юмором прошелся по поводу готовящихся выставок двух очень уважаемых, серьезных передвижников старшего поколения – художников Клевера и Верещагина. «Несчастной Англии грозят выставки картин русских художников Ю. Клевера и В. Верещагина. Как предохранить русское искусство и английскую публику от такого неприятного сюрприза?»14 Подобными выходками «Мир искусства» настроил против себя и более умеренных оппонентов (таких как, например, влиятельный коллекционер Павел Третьяков), что в конечном итоге укрепило позиции наиболее реакционных сил. Стасов, критикуя первые номера «Мира искусства», был верен себе, как обычно: «В этих четырех номерах главную роль играют нелепости, безобразия и гадости […] Трудно понять, что это за редактор такой, у которого вкус есть ко всем этим уродливостям…»15 Проблематичнее дело обстояло с Виктором Бурениным, молодым полемистом и кляузником консервативного толка, писавшим для популярной газеты «Новое время». В Страстную пятницу 16 апреля Буренин перешел на личности: «Не знаю, к разряду ли митрофанушек, падких до всяких запоздалых европейских мод, или к числу шарлатанящих дилетантов принадлежит г. Дягилев, издатель “Мира искусства”. Но несомненно, что этот выскочка-дилетант самый комический, хотя в то же время и самый развязный из современных непризнанных судей искусства»16. Но одно дело критика со стороны Стасова – это был уважаемый противник, с которым не стыдно было вступить в полемику, Буренин же был шавкой (Бенуа называл его «бессовестным обскурантистом»), к мнению которого могли прислушаться, лишь если бы журнал начал ему всерьез отвечать. Дягилев с Философовым решили поступить с Бурениным по-другому.
105
Избранники (фр.).