Страница 59 из 70
Можно также представить тов. Скворцова этаким ловким дельцом, который, выступая против новаций ученого-биолога, хочет показать, что последнее слово принадлежит не тем, кто исполняет музыку, а исключительно тем, кто ее заказывает, то есть каминчанам.
Тем не менее не только любой каминчанин, но и всякий честный коловертец, живущий в узких рамках своей специальности, без совершенного знания которой он оказался бы попросту не нужен Каминску, признает, что умение тов. Скворцова обобщать и выражать в нескольких словах то, на что автору-коловертцу потребовались бы многие часы, вызывает восхищение, которое коловертец нередко пытается прикрыть ироническим замечанием об универсальности и всезнайстве каминчанина.
С другой стороны, тов. Скворцов может лишь извлечь из коловертческого многословия ту основную мысль, ту суть, которая представляет наибольшую ценность для осуществления практических задач, стоящих перед институтом Крюкова, и не способен сам создать принципиально новый материал, из которого эта мысль может быть извлечена. В этом состоит сила тов. Скворцова как руководителя четвертого отдела, в этом же его слабость.
Таков вкратце набросок к деловому портрету тов. Скворцова, тогда как описание его внешности мало что добавит к уже сказанному о нем. Он может быть высоким, представительным мужчиной, седовласым или черноволосым, человеком спокойного или нервного нрава. Но в равной мере он может быть невзрачным, плешивым старичком, желчным или мягким — это не изменит основного, что безошибочно отличает в нем коловертец.
Портрет любого из коловертцев оказался бы отчасти антиподом вышеприведенного портрета, отчасти его обратным, зеркальным отражением. Но как магнит лишь тогда магнит, когда оба его полюса разделены, а движение тогда движение, когда его можно оценить как некое перемещение относительно неподвижной точки, точно так же сила обитателей Каминска, заставляющая летать то, что должно летать, и летать так, как до́лжно, происходит из противоположной заряженности северной и южной сторон территории института Крюкова. И как каждый полюс сам по себе не может существовать, так и портрет каминчанина был бы лишь искаженным портретом не то злодея, не то ангела-спасителя, если бы его не дополнял, не исправлял бы и не придавал ему достоверный человеческий облик неизменно сопутствующий ему портрет коловертца.
45
Трудно разыскать Каминск в сосновых лесах, а речку Коловерть с ее зарослями вряд ли можно найти на карте. И если есть у вас важное дело к директору института тов. Крюкову и вам удастся связаться с ним по телефону, чтобы договориться о встрече, вы, конечно, спросите:
— Как к вам добраться? — Хотя далеко не всегда удобно задавать директору такие пустяковые вопросы.
Но раз уж так получилось, что вы задали этот вопрос лично тов. Крюкову — человеку не чванливому и вполне уважаемому не только за высокий пост, но и за личные совершенные качества, — он ответит, что сначала нужно на поезде доехать до такой-то станции, затем сесть на автобус и ехать на нем до конца, а потом идти направо, до монастырской стены.
— Спросите институт Крюкова, — скажет директор, — вам всякий покажет.
Не подумайте, что «институт Крюкова» — это обмолвка или памятник себе при жизни. Просто такое у него название: институт Крюкова. Или Каминск. А товарищ Крюков — тот самый человек, который заставляет летать то, что должно летать, и летать так, как до́лжно. Он построил Каминск-1, затем Каминск-2. Тов. Крюков сотворил каминчан и коловертцев, поселив последних на берегу прозрачной реки Коловерти. И увидел тов. Крюков, что Каминск хорош, и назвал правую часть Каминском-1, а левую — Каминском-2. И стало так: слева живут коловертцы, справа — каминчане. И это, наверно, тоже хорошо.
Когда обыватель говорит:
— Ученый — это большой человек, у которого есть свой автомобиль и еще один — персональный, — он наверняка имеет в виду такого человека, как тов. Крюков, хотя тов. Крюков, строго говоря, не совсем ученый.
Никто, конечно, не станет спорить с тем, что тов. Крюков человек очень могущественный. Он, может быть, даже больше, чем ученый, и больше, чем инженер. И тот и другой работают под его началом. И если бы не тов. Крюков, неизвестно, к каким непредвиденным осложнениям могли бы привести натянутые отношения между каминчанами и коловертцами.
Но товарищ Крюков сказал:
— Да будет так. Живите в мире.
И они живут. Мучаются, терпят, но живут в удивительном уголке мира — Каминске.
Правду ли говорят дети, что существует здесь подземный аэродром? Стоит пойти в лес, утверждают они, и подождать подольше, как лес поднимется вместе с землей и оттуда вылетят быстрокрылые самолеты. Это еще раз свидетельствует о том, что тов. Крюков всесильный человек — что-то вроде волшебника. Девятилетний Саша Балавадзе, тот самый, который рассказал своему отцу фантастическую историю с самолетом, приземлившимся на территории института, поспорил с ребятами, что непременно дождется момента, когда самолетам пора будет взлетать. Он ждал с раннего утра и до позднего вечера, пока взволнованные родители, искавшие его по всему Каминску, не обнаружили Сашу в лесу и не увели насильно домой.
О том, насколько популярна идея подземного аэродрома среди детворы, можно судить уже по устраиваемой здесь ежегодно выставке детского рисунка. На ней экспонируются десятки работ, посвященных этой теме.
Самые невероятные ландшафты и конструкции, как бы противоречащие друг другу, свидетельствуют скорее о том, что подземного аэродрома на самом деле все-таки не существует. На рисунках можно увидеть поросшие соснами скалы и светящиеся в глубокой расщелине далекие огни, гигантское дерево, под которым должен быть зарыт волшебный сундук, а на рисунке — спрятан аэродром. Детское воображение прячет его как нечто самое ценное — волшебный фонарь, записки Робинзона Крузо, тайные шифры летних игр.
Одни художники пытаются найти эмоциональное выражение идеи, другие заняты исключительно тем, что изображают конструкцию, которая, по их мнению, наилучшим образом может поднять в воздух сосновый лес. В последних рисунках содержится как бы намек, тактичная подсказка взрослым.
В этом искусстве, как и в отношении к нему взрослых, ясно намечаются две тенденции: каминчанская и коловертческая. Юному каминчанину лучше удается изображение деталей, фигур людей, очертаний деревьев. Его подъемный аэродром — это нечто вполне реальное, отчетливое, как бы на самом деле существующее. Сила коловертца — в единстве всей вещи, в оригинальности замысла. Маленький коловертец стеснен границами листа, его рисунок простирается дальше, вовне. Его фантазия — это вторая реальность, существующая наравне с основной, каминчанской реальностью. Чувствуется: маленький каминчанин умеет наблюдать, а маленький коловертец — связывать между собой вещи не явными, но тайными связями.
Взрослые каминчане ходят по выставке и испытывают как бы неловкость, точно их снова усадили за школьные парты, за которыми они уже не помещаются. Им и приятно, что рисунки их детей попали на выставку, и не совсем понятно, на что тут, собственно, смотреть. А коловертцы — те выглядят на выставке детского рисунка совсем иначе. Они молчаливы и сосредоточенны, точно перед ними не первые детские опыты, но великие творения мастеров далекого прошлого или близкого будущего.
46
К сожалению, не представляется возможным раскрыть в деталях специфику производственной деятельности каминчан и коловертцев, которая помогла бы читателю более полно и отчетливо представить жизнь Каминска. От этого удерживает нас то обстоятельство, что мир Каминска многоязычен. Рассказ о каждой специальности и о людях, с ней связанных, потребовал бы громоздких научно-технических подробностей. Для того чтобы описать все это, пришлось бы прибегнуть к едва ли понятному синтетическому языку, подобному языку эсперанто. Но вот что нам все-таки хотелось бы сказать в заключение.