Страница 34 из 70
Помимо приглашения на прием в Венгерскую национальную галерею и билета в театр Эркеля, в симпозиальную хлопушку были вложены две отпечатанные типографским способом карточки с именем, фамилией и страной, из которой прибыл делегат. Вложив одну из них в язычок папки для бумаг, а другую — в прямоугольную планшетку, изготовленную в виде значка, я прикрепил последний к левому отвороту пиджака. Надев пиджак, я был готов надеть на себя также маску неприступной солидности, принадлежности к той части человечества, которую мало что интересует, помимо изысканного языка формул.
Мой доклад согласно программе должен был состояться через три дня, в четверг, в три часа после полудня.
КОНТУРЫ ПЕШТА
Утром меня разбудил звук тикающих часов. Казалось, я слышал его всю ночь. Что-то торопило то ли спать, то ли проснуться. Семь пятнадцать. Так начинался второй день в Будапеште. После завтрака нас везли куда-то на автобусах, звучали речи, болели уши от жесткой пружины наушников, все хлопали.
Ну а после был Пешт. Я вышел из ресторана «Адам Сорцо» на Непкёзтаршашаг, куда попал сразу после первого пленарного заседания. Прельстился блеском входной двери, толкнул ее и очутился в пустом зале, где было полутемно. Светились рекламные витражи «Адама Сорцо». Зал был отделан деревом, никелем и цветным стеклом. Ко мне никто не подходил до тех пор, пока я никого не звал. Когда позвал, подошли двое. Я попросил принести суп халасли (дань рекламе!), а на второе — бифштекс.
— И то, и другое? — вежливо спросил один из официантов.
— Да.
— Халасли и бифштекс? — переспросил официант так, будто не понял, что я имел в виду.
Мы объяснялись с трудом. Но он повторил свой вопрос столь выразительно, что я почувствовал: тут что-то не так, и сказал на всякий случай:
— Халасли. Пока достаточно.
Официант ушел, довольный, что понял меня наконец.
На крошечном столике для одного едва умещались пепельница и подставка для пивного стакана. Женщина за стойкой, находившейся в глубине, наводила порядок, который и без того был безупречным. Позади нее находилось зеркало, совсем как на чудесной картине Мане, только хозяйка была чуть постарше, и, пожалуй, то было все-таки не зеркало, а многочисленные ряды бутылок и никель автомата-прессо.
Когда принесли заказ, оказалось, что халасли — это целый рыбный обед. Для моей скромной комплекции бифштекс в соседстве с халасли мог быть воспринят как шутка.
Около часу дня я вышел на Непкёзтаршашаг — тихую, широкую улицу посольств. «Парижская цукразда». Плетеные стульчики кафе, вынесенные на тротуар. Серо-зеленая гамма парижских пейзажей Марке. Много иностранцев, неизменно напоминающих великовозрастных школьников.
У площади Седьмого ноября я свернул на Ленин кёрут, в мир дневных витрин Пешта, бело-розового дыхания весны, роднящего этот город с пышным цветением армянской земли. Йожеф кёрут, Ракоци ут, Кошут утца. Налево и направо рассыпался серпантин улочек и переулков. Потом я вышел на Ваци, где старые дома имели свой запах старины, иной, чем в старомосковских или староленинградских домах, ближе — к таллинской Маргарите, к старым домам Риги и Львова. Эти смешанные запахи надушенного старческого тела, еды и жилья погружают в полусказочный, неподвижный мир прошлого. Все время идете куда-то и никуда не приходите. Вдруг над головой что-то гремит, падает, словно куски подтаявшего льда сорвались в водосточную трубу. Это опустили жалюзи в одном из окон верхнего этажа.
Сначала замечаешь крупное: дома, улицы, площади. Потом людей. Самые яркие — дворники в полосатых фосфоресцирующих жилетах, бабочки-адмиралы. Самые беспечные — молодые. Ходят в обнимку, целуются, как улыбаются: ты меня любишь? — я люблю тебя. (Мы на острове. Нас никто не видит, и мы никого не видим.)
В тот день с моста Маргит, соединяющего Пешт с Будой, я впервые увидел здание Венгерского парламента. («Самое красивое здание, самое сильное впечатление», — гласит реклама.) Я стоял на мосту и смотрел. Нагромождение сталагмитов, готика выветренных пород, оттаивающих сосулек. Парламент с моста Маргит казался расстрелянным, изрешеченным пулями замком, в котором не осталось никого в живых. Я подходил к нему совсем близко и видел газовые фонари вокруг, похожие на перевернутые торты со свечами (сталагмиты наоборот — сталактиты.) Человек с длинной палкой ходил от фонаря к фонарю, поворачивал рычажки, пускал газ, и через несколько секунд начинал пульсировать бледно-голубой свет.
Тихие сумерки размывали контуры Пешта, превращали увиденное в воспоминание, в сон.
ПРИЕМ
«Чудище обло, озорно, огромно, стозевно и лаяй». Все уничтожило, подлое, подчистую. А какие были великолепные строения, какая гармония форм — расцвет кулинарного искусства барокко!
Дракон в гостях — это почетно, но и опасно, конечно. Пираний в костюмах и в вечерних платьях, дамы, товарищи, господа — уважаемые делегаты, представители научно-технической интеллигенции. Пустели столы. Чудище успокаивалось, устраивалось поудобнее, довольно урчало. Его чешуйчатый хвост шевелился где-то внизу, на беломраморных ступенях Венгерской национальной галереи, а его головы, окутанные клубами табачного дыма, — на верхних этажах, поближе к ласкающим глаз произведениям живописи и скульптуры.
Когда-то чудище было прекрасным юношей и, может, еще станет им. Юношу превратила в дракона злая колдунья по заранее намеченному, тщательно разработанному плану на неофициальном приеме, даваемом в честь всех участников симпозиума.
Разве не для того мы ехали сюда — дамы, товарищи, господа? Наше пребывание в Будапеште оправдывалось прежде всего контактами, которые наиболее успешно могли быть налажены в результате превращения каждого из нас в частицу дракона.
Но я нарушил временной принцип повествования, пропустив целый день и начав с его конца. Пропустив несколько десятков экспериментальных точек, попадающих на утренние и вечерние секционные заседания, я начну новый отсчет от семи тридцати пяти после полудня.
Вместе с другими иностранцами я сел в один из автобусов, поданных к подъезду отеля «Университас» на Ирини Йожеф утца, чтобы ехать на прием. Шофер в ливрее и чуть ли не в золотых галунах торжественно восседал на своем троне, и специальные люди поддерживали садящихся под локотки. Гостей готовили к торжеству по всем правилам изощренной системы IBUSZ — венгерского бюро путешествий.
Автобус постепенно наполнился, но два-три места так и остались свободными, и эта незанятость нескольких мест, возможно, также входила в расчеты бюро.
Мягкий старт, сладковатый запах табачного дыма, мягкий свет. С Ирини Йожеф первый поворот направо, по Эгри утца до Петефи хид, разворот под мостом, переезд через Дунай, с Ференц кёрут поворот налево на Уллои ут, далее — Кальвин тер, Музеум кёрут, Танач кёрут, мимо представительства IBUSZ на углу Байчи Жилински, по каким-то маленьким пештским улицам вплоть до самой Венгерской национальной галереи.
Ну вот, дамы, товарищи, господа, вот мы и приехали. Портал, выполненный в греко-дорическом стиле, эклектические башенки по бокам, а в центре бронзовая колесница, запряженная тройкой скакунов. Но до фронтонов ли, читатель, до сумятицы ли стилей, когда сумятица мыслей и чувств, усугубляемая медленным, как на похоронах, вхождением во храм, полностью овладела неопытным экспериментатором?
Хорошо, что неофициальный — может быть, меньше строгостей!
Шпалера официантов в черно-белом: белые куртки, черные брюки, белые перчатки. Свечи, люстры, огни. Поднимаетесь по одной из лестниц, чтобы побродить среди мункачевских картин в окружении очень вежливых людей, не успевших еще наладить деловые контакты со злой колдуньей. Без нее так же трудно вступить в разговор, как трудно найти место рукам и глазам при переходе из зала в зал. Ходите среди бронзовых, каменных и деревянных наяд, свыкаетесь с обстановкой и в своей смелости заходите столь далеко, что оказываетесь один в какой-то дальней комнате среди обнаженных дев, страстных лобзаний и однообразных пейзажей девятнадцатого столетия.