Страница 9 из 86
Он посмотрел на Маргарет и сказал доверительным тоном:
— Ты, может, не знала, но наш Рики всегда-всегда прав.
— Какого черта? — выкрикнул Энрике, прежде чем понял, что этого не стоит делать. Он попробовал убедить себя, что всего лишь испытал мощь своих голосовых связок, как актер на сцене, и только поэтому все шесть пар глаз остальных посетителей кафе уставились на него.
Но стоило ему посмотреть на Маргарет, как он пал духом. Мерцающие голубые глаза словно вбирали его в себя, секунда за секундой, в их взгляде читалось потрясение, а за ним, еще глубже, читалась оценка. Она все поняла. Мысли Энрике засосало в черную дыру самоуничижения. Она знает, что я всего лишь трусливый кусок дерьма, жалкий спичечный коробок, готовый вспыхнуть в любую секунду. Такой отзыв от любого другого человека он счел бы клеветой.
Страшное напряжение продлилось несколько секунд — он сидел прямо и не дыша, а потом Маргарет приятным и расслабленным тоном сказала:
— Но ты не мог не ошибиться.
В своем смятении Энрике на секунду забыл, что, черт возьми, они тут вообще обсуждают. Деградацию империализма, открытую рану расизма, могут ли «Никс» взять кубок без сильного центрового, доступен ли Фолкнер для понимания? В данный момент ему было все равно. Пусть вьетнамцев испекут заживо, пусть черных опять обратят в рабство, пусть «Селтикс» выиграют еще семнадцать чемпионатов подряд, пусть претенциозные умники настаивают, что нечитабельность — признак гениальности. Пусть грянет всемирный потоп, лишь бы это прелестное создание не отвернулось от него. Это неожиданное признание самому себе — любить куда важнее, чем оказаться правым — его успокоило. Разумеется, здесь было не о чем спорить. Он исправно посещал НШ № 173 полных шесть лет. Он писал эти цифры — один, семь, три — на каждой домашней работе, каждой контрольной, каждом реферате; как президент школьного совета, он писал «№ 173» на телеграмме, посланной сенатору Роберту Кеннеди с приглашением выступить у них на выпускном; и эти же цифры следовали за именем Энрике Сабаса в ответной телеграмме от этого обаятельного политика с трагической судьбой, телеграмме, которая так взбудоражила всех, несмотря на содержавшийся в ней вежливый отказ. НШ № 173, НШ № 173, НШ № 173 — если повторять нараспев, звучит почти как молитва. Да скорее это не он написал свои романы, чем забыл благозвучное название родной школы. Тем не менее, чтобы расположить к себе эту живую, доброжелательную красавицу, он задумчиво кивал, слушая рассуждения Маргарет:
— Не может быть двух 173-х школ в Нью-Йорке. Возникла бы страшная путаница, — сказала она, обращаясь то ли к Энрике, то ли к каким-то более высоким инстанциям, которые всегда незримо следили за упорядоченностью ее мыслительного процесса.
— Какая путаница? — уточнил Энрике.
— Ну как же… — Похоже, она ничего не могла придумать и остановилась, глядя на Бернарда, будто тот знал ответ.
И Бернард, к неудовольствию Энрике, нашелся:
— Путаница в закупках школьных принадлежностей.
— Правильно! — с облегчением сказала Маргарет. — Одна из НШ № 173 получит двойной комплект твердомягких карандашей, а в другой бедным детям вообще нечем будет писать.
При виде ее веселости настроение Энрике улучшилось. Он с удовольствием присоединился к ее игре в выдумывание доказательств.
— А ты уверена, что нумерация школ сквозная по городу, а не отдельно по районам? В нашей школе очень гордились тем, что мы на Манхэттене. Везде значилось: НШ № 173, Манхэттен. Мы даже на каждой домашней работе так должны были писать: НШ № 173, Манхэттен.
Конечно, основываться на такого рода умозаключениях было глупо, но, как оказалось, он правильно угадал, чем можно убедить Маргарет. Сдвинув брови, она задумалась, в то время как Бернард вместе со стулом с глухим стуком подался вперед.
— Ты все выдумываешь, — фыркнул он. — Я никогда не писал «Квинс» под названием своей школы.
— Это потому, что ты ходил в школу в Форест-Хиллс, — сказал Энрике.
Он вовремя вспомнил, как Маргарет упомянула, что Бернард вырос в «шикарной» части Квинса, в противоположность ее кварталу — «тесному и задрипанному» — очень важное различие, своеобразный снобизм наоборот, характерный для их антивоенной, антиматериалистической молодости. И действительно, Бернард попытался опровергнуть его, уверяя, что Форест-Хиллс вовсе не был привилегированным районом.
— А вот и нет, был, — настаивала Маргарет с насмешливой улыбкой, заставившей Бернарда отступить. — Мой квартал в Квинсе такой безликий, что у него даже нет имени. Его так и называют — Соседний.
Как и многие другие ее замечания, это показалось Энрике очаровательным — беспристрастное и остроумное, достойное писателя.
— Погодите-ка! — Маргарет выбросила вперед руку, будто была регулировщиком и не давала школьникам перейти улицу на красный свет. Глядя куда-то мимо Энрике, она вспоминала: — Ты прав! На верхней строчке я писала имя и фамилию, потом — класс, а внизу — «НШ № 173, Квинс»! Я писала «Квинс». Я просто думала… — И она замерла, глядя перед собой, словно кто-то вдруг вынул из нее батарейки.
Неожиданно для себя Энрике подхватил незаконченную фразу, словно ему удалось заглянуть в ее мысли:
— Ты думала, что это просто такая гордость района, а не существенное различие. НШ № 173, Квинс, НШ № 173, Манхэттен — вот почему нам обоим хватало твердо-мягких карандашей.
Их взгляды встретились. Маргарет улыбнулась, обнажив некрасивые зубы, слишком мелкие и редкие — не будь этого изъяна, ее красота была бы ошеломляющей, благодаря же ему Энрике удавалось смотреть на нее без благоговейных вздохов.
— Вообще-то, — уточнила она, — мы сами покупали карандаши.
Бернард все еще не хотел сдаваться.
— Нет, — сказал он, — не верю. Город не способен на такие красивые сказки. Ты все-таки что-то путаешь, — пробормотал он, доставая освобожденную от целлофана пачку сигарет и собираясь приступить к обычному концерту.
— Путаю название школы, в которой проучился шесть лет? — усмехнулся Энрике, перехватив взгляд Маргарет и движением бровей давая ей понять, что они одинаково оценивают идиотскую логику Бернарда, хотя совсем недавно она эту логику разделяла.
— Вот что я тебе скажу, — предложил он. — Садимся на метро здесь, на Шеридан-сквер, доезжаем до перекрестка 168-й и Бродвея, проходим шесть кварталов до 173-й, и там ты покажешь мне, в чем я заблуждаюсь относительно этого важнейшего факта моего детства.
«Этот важнейший факт моего детства»: пожалуй, в заключительной фразе, которая сочилась сарказмом, было слишком много злобы — этот тип окрашенного надменностью юмора он перенял от отца. Тот, посмеиваясь над собственной помпезностью, в то же время давал собеседнику понять: осмелься только подвергнуть сомнению мое величие, и я тебя растопчу.
С Маргарет было довольно. Она зевнула.
— Только без меня. Никаких поездок на метро. — В уголках ее глаз скопились слезинки, которые она убрала кончиком пальца. — Мне пора спать. Я уже слишком стара, чтобы выносить эти ночные бдения. Я сейчас рухну.
Энрике обрадовался: его географические расчеты должны были вот-вот оправдаться. Воодушевленный, он еще раз поступил в духе своего властного отца, на сей раз продемонстрировав не бурный темперамент, но гордость семейства Сабасов — сам за всех заплатил, чем совершенно парализовал Бернарда и даже, кажется, сильно удивил Маргарет.
Придерживая перед Маргарет и Бернардом массивную двойную дверь, напоминавшую о том, что когда-то здесь был постоялый двор, Энрике поежился от утреннего декабрьского воздуха. Его, впрочем, грела мысль, что при расставании у него будет шанс получить номер телефона Маргарет. Он не думал, что отважится на поцелуй, да и раздражающая «треугольность» их компании к этому не располагала. Но пятиминутной прогулки от Восьмой улицы до Девятой ему хватит, чтобы с помощью долгих взглядов и нежного тона продемонстрировать свои намерения яснее, чем он осмеливался в присутствии Вайнштейна.