Страница 42 из 86
Во время длинной волнующей паузы она рассматривала его огромными, округлившимися от удивления глазами. Молчание Маргарет продлилось достаточно долго, и он бы не удивился, если бы в конце концов она заявила, что не так уж сильно рада его обществу. Он позабыл то, что успел о ней узнать: она почти никогда не реагирует мгновенно. Как следует поразмыслив, Маргарет сказала:
— Мне тоже. С тобой очень легко общаться. — Раздался свист чайника. — Это так редко бывает, — добавила она, убегая на кухню.
Вскоре она вернулась с кофейником и чашками и наконец-то сделала то, на что Энрике надеялся и чего боялся: села рядом с ним на диван, так близко и удобно для поцелуя. Их разговор возобновился и потек так же легко и свободно. Когда Маргарет задавала какие-то вопросы о его прошлом, он, как автор автобиографических романов, отвечал, не задумываясь, готовыми кусками из своих книг, тогда как мозг его был занят тем, что его по-настоящему волновало — едва заметными цепочками веснушек под каждым из пленительных глаз, нежной припухлостью бледно-розовых губ, тем, как улыбка вмиг смягчала строгую линию ее подбородка. Когда она повернулась, чтобы отпить кофе, продолжая что-то оживленно рассказывать и до и после глотка, он почти физически ощутил, как его голодные губы вжимаются в мягкую ямку на белой шее, а потом поднимаются все выше, поцелуй за поцелуем, к этим смешливым губам, заставляя их наконец замолчать.
Ему оставалось задать ей последний вопрос. Этот вопрос нельзя было сформулировать словами. Беспокойство от того, что он может получить неверный ответ, все нарастало и нарастало, хотя это не имело никакого смысла, учитывая, о чем они говорили — захват «Черными пантерами» Уиллард-Стрейт-Холла в Корнелле, присутствие Энрике на судебном процессе над лидерами «Пантер» Бобби Силом и Эрикой Хаггинс в Нью-Хейвене, — и только когда наступила пауза, он наконец всем телом подался вперед на несколько дюймов, так, что их бедра соприкоснулись, и наклонился к ней.
На полпути к цели он остановился. Маргарет молчала. Голубые глаза потемнели и стали печальными. Она смотрела на его губы, словно прикидывала, каковы они на вкус. Энрике зашел уже слишком далеко, чтобы отступать. Боясь дышать, он приблизился. Маргарет не останавливала его, но и не поощряла. Было совершенно непонятно, приоткроются ли ее губы навстречу ему или широко распахнутся в крике.
Прикоснувшись к ним робко и очень нежно, он закрыл глаза, ошеломленный близостью ее бездонного океана, и, не ощутив сопротивления, прижался сильнее. Ее тело откликнулось, губы приоткрылись, на мгновение позволив ему ощутить влажность ее рта, но тут же снова плотно сжались. Он переместился поближе, одной рукой осторожно приобняв ее за худенькое плечо. Они соприкасались носами и вдруг одновременно открылись навстречу друг другу в восхитительной иллюзии, когда доля секунды кажется бесконечной. И тут же их губы, удовлетворенные этим кратким единением, вновь сомкнулись. Энрике оторвался от нее, не в силах сдержать улыбки. Маргарет не улыбалась. Она смотрела на него серьезно и задумчиво. Он ждал ответа на невысказанный вопрос: могу ли я продолжать?
Потянувшись вперед с тем же задумчивым видом, она оперлась правой рукой о его плечо, нежно дотронулась до щеки и, найдя мочку уха, слегка сжала ее большим и указательным пальцами, словно они были давними любовниками, ответы на все вопросы были уже получены и впереди их ждала вечность. Оставаясь в той же позе, Маргарет вернулась к рассказу о своем разочаровании в «черном» радикальном сепаратизме, но после нескольких фраз выпустила ухо Энрике и выпрямилась, довольная тем, что между ними произошло. Она не ждала новых поцелуев и, казалось, не хотела от него ничего, кроме продолжения их бесконечной беседы.
Глава 12
Чувство семьи
Пять дней подряд люди непрерывным потоком входили в дом Энрике и Маргарет и поднимались по лестнице, по которой обычно ходили только они сами, их сыновья и домработница. Последние посетители миновали маленький кабинет, где Энрике работал по выходным, и сквозь раздвижные двери попадали в спальню, которая была такого же размера, как вся квартира Маргарет, где они впервые поцеловались. Из окна залитой светом спальни открывался захватывающий вид на Южный Манхэттен: раньше там возвышались сверкающие прямоугольные башни Всемирного торгового центра, а теперь зияющую рану на их месте рубцами пересекали стрелы подъемных кранов. Для самой большой группы — родителей Маргарет, ее братьев и их жен, которые должны были прийти на ланч, Энрике принес дополнительные стулья.
Последней семейной трапезе Коэнов с Маргарет предшествовало столкновение, которого Энрике в каком-то смысле всегда ожидал и опасался. Маргарет попросила его сообщить Дороти и Леонарду, что хочет, чтобы траурная церемония прошла в синагоге XIX века в Нижнем Ист-Сайде, куда атеист Энрике сопровождал ее с тех пор, как она заболела; что прощание будет вести странный буддийский рабби; что она хочет быть похороненной не на семейном участке в Нью-Джерси, а на холме кладбища Грин-Вуд в Бруклине с видом на Южный Манхэттен, где прошла ее молодость, где она встретила Энрике, жила с ним, растила сыновей — и где она умрет.
Увидев в глазах мужа ужас, когда он узнал о перспективе в одиночку противостоять ее родителям, Маргарет поспешила успокоить Энрике:
— Ты только расскажи им, а я подтвержу, что это мое желание. Просто у меня нет сил с ними спорить, так им и объясни. Пусть они немного привыкнут к этой мысли, а потом поднимутся ко мне.
Энрике ничего не ответил. Будь она здорова, он постарался бы увильнуть от такого поручения, но разве он может отказать ей теперь? И потом, необходимо овладевать новыми навыками: его сыновья — внуки Коэнов, ему нужно учиться иметь с ними дело.
— Ты справишься, — сказала Маргарет в ответ на его молчание. — Они пошумят, но сделают как я хочу. Я просто не хочу выслушивать чушь, которую они будут нести по этому поводу.
В ее видении ситуации было что-то неправильное, он не мог уловить, что именно, но времени на размышления, даже нескольких часов, уже не оставалось. Ее родители прибыли в десять утра. Макс, неделю назад окончивший школу, видимо, отсыпался после ударных доз алкоголя. Маргарет наверху все еще приводила себя в порядок. Это был сложный и длительный процесс: нужно было разобраться со всеми катетерами и пакетами, которые не удавалось полностью спрятать; наложить косметику на слезящиеся глаза и отсутствующие брови; натянуть парик поверх отросших после химиотерапии волос, тонких и ломких, но достаточно густых, чтобы усложнить эту задачу. Таким образом Энрике оказался в гостиной наедине с Дороти и Леонардом — отличная возможность, чтобы поведать им о траурных приготовлениях.
Выбора у него все равно не оставалось — это был второй вопрос, который задала Дороти.
— Макс еще спит? — спросила она, как только они с Леонардом уселись на диване. Не успел Энрике сказать «да», как Дороти засыпала его вопросами в типичной для нее «бутербродной» манере, перемежая их собственными ответами, предположениями и рекомендациями. — Так как насчет похорон и всего остального? Что ты собираешься делать? Я хочу сказать, откуда тебе вообще знать, как быть в такой ситуации. Ты ведь никогда не занимался такими вещами, правильно? Разве что когда умер твой отец, но и тогда все организовала во Флориде твоя сестра. Мы понимаем, вы хотите провести прощальную церемонию в Нью-Йорке, потому что здесь живут все ваши друзья. И Маг любит своего рабби. Мы это понимаем. Так что пусть ее рабби проводит церемонию здесь, на Манхэттене, с этим мы согласны. Только вот как насчет храма? Хватит ли там места? Столько людей захотят прийти! У нас много друзей. У вас много друзей. Не слишком ли много народу для такого маленького помещения? Как тебе такая идея: можно провести траурную церемонию в нашем храме для всех, кто захочет прийти, а потом ты устроишь вечер ее памяти в городе для ваших друзей? Это самый лучший вариант. Многие сейчас устраивают и траурную церемонию, и поминальный вечер. Теперь об участке. У вас ведь нет участка? Вы с Маг никогда ни о чем таком не думали, да и зачем вам было? — Она смущенно понизила голос, будто они говорили о чем-то неприличном. — На нашем семейном участке полно места. Когда придет твой час, что, разумеется, будет еще очень нескоро, но если ты тоже хочешь — я не знаю, где ты захочешь, может, с семьей твоего отца, — но мы считаем тебя членом семьи, так что… — Она помотала головой, словно отгоняя эти мысли, как назойливых мух, и всхлипнула: — Это ужасно, все это просто ужасно…