Страница 29 из 86
Насколько это было возможно, Энрике старался внушить Маргарет, что она полностью и успешно выполнила свой материнский долг. Тут оказалась весьма кстати семейная традиция Коэнов — прекращать волноваться за детей и следить за ними, как только те поступят в университет. Леонард и Дороти полагали, что после этого, за исключением обязанности вовремя платить за обучение и выслушивать отчеты об успехах, родительское вмешательство требуется разве что в случаях каких-то чрезвычайных ситуаций. Грег, старший сын Энрике и Маргарет, уже давно миновал возраст, в котором Коэны обычно выкидывали своих птенцов из гнезда, а Макс как раз к нему приближался. И хотя у Маргарет были совершенно иные, по-настоящему близкие отношения со своими детьми, заболев, она предпочла в духе семейных традиций эмоционально дистанцироваться от старшего сына, особенно после первого рецидива.
— Это так больно, — по ночам шептала она Энрике. — Я не могу ему помочь, у меня нет сил, — признавалась Маргарет, стыдясь того, что ей пришлось передать трубку мужу, когда Грег позвонил, чтобы рассказать о своем недовольстве учебой в университете и поведением своей девушки, которая обращалась с ним не так, как ему бы хотелось.
Нетерпимость Маргарет по отношению к Максу, не желавшему трудиться в старших классах, потому что в школе ему было скучно, переросла в невыносимое разочарование, когда она узнала, что скоро у нее не хватит сил даже на бесплодные попытки вправить ему мозги. С тех пор Энрике решал, что ей следует знать о проблемах своих сыновей; он делал упор на то, как быстро и успешно они взрослеют.
Энрике порадовался введенной им цензуре, когда увидел, насколько Маргарет раздражена, что родители упорно ведут себя как раньше: именно такое поведение ее в свое время от них и оттолкнуло. Маргарет терпеть не могла что-либо планировать. Энрике подозревал, что это был ее протест против долгосрочных планов, на которых всегда настаивали Дороти и Леонард. Он был убежден, что из-за непрестанного занудства Дороти: «А что Грег будет делать летом? А он уже нашел работу?», и это в ноябре; или: «Я хочу, чтобы ты приехала к нам во Флориду на Рождество» — требование, а не просьба, выдвинутая в марте, — ее дочь ударилась в другую крайность. Если Энрике в ноябре интересовался, как они будут проводить рождественские каникулы, Маргарет отмахивалась: «Не спрашивай меня об этом сейчас», будто впереди была еще масса времени.
В первые годы семейной жизни он обижался и негодовал из-за влияния, которое Дороти таким образом оказала на его жену, но потом понял: Маргарет избегает планировать заранее не только из чувства противоречия — просто все новое, необычное, случайное делает ее по-настоящему счастливой. Если во время поездок им случалось заблудиться, Маргарет сияла; если в последнюю минуту появлялась путевка в какое-нибудь экзотическое место и, бросив все, они отправлялись туда, она не выказывала самодовольства, что ее стратегия сработала, а искренне радовалась, что все вышло так неожиданно. Ей нравилось, что место назначения не лишилось прелести новизны из-за предварительного изучения; развлечения не разочаровали, потому что не были ожидаемыми. Связанные кровными узами, чемпион по планированию Дороти и мастер импровизации Маргарет были обречены на вечное перетягивание каната. Дороти как мать выигрывала большинство сражений. Но расплатой за победы была потеря близости с дочерью.
Будь обстоятельства не столь печальными, Энрике оценил бы иронию. Она заключалась в том, что родители Маргарет, едва смирившись с ее решением умереть, начали думать об организации похорон: рабби, синагога в Грейт-Неке, семейный участок на кладбище. Это была идеальная последняя битва между ее артистической, авантюрной натурой и их потребностью в порядке и предусмотрительности. Энрике сыграл свою роль послушного солдата в ее кампании по пассивному сопротивлению колониализму ее родителей, рассказав Маргарет об их планах, вместо того чтобы самому иметь с ними дело. Не успев договорить, Энрике пожалел, что перекладывает это на нее. Однако горькая правда заключалась в том, что без помощи Маргарет он не мог решить, как лучше организовать ее похороны. Она умирала, но он оставался ее правой рукой и рассчитывал на нее, как на Махатму Ганди, способного мирно избавить их от гнета двух восьмидесятилетних евреев из Грейт-Нека.
Когда он отчитался о предложениях ее отца, Маргарет вздрогнула, как от боли.
— О нет, — простонала она.
Энрике почувствовал себя бессердечным идиотом:
— Все, забудь об этом! — Он попытался свернуть разговор. — Мы как-нибудь все устроим…
— Нет, нет! — воскликнула Маргарет. — Я хочу это обсудить. Я не хочу, чтобы этот придурок из Грейт-Нека проводил мои похороны. Я хочу рабби Джеффа.
Она прониклась доверием к странноватому буддийско-реформистскому рабби, который в Шаббат и большие иудейские праздники вел службу в синагоге 1885 года в Нижнем Ист-Сайде. В остальные дни он проводил сеансы восточной медитации с пациентами, проходящими химиотерапию; причем Маргарет находила утешение и в его молитвах, и в медитации.
Энрике так и предполагал. Но когда он спросил, где она хочет быть похороненной, Маргарет, нахмурившись, сказала:
— Не знаю. Я должна это обдумать. Я не хочу лежать где-то в Джерси, куда ни ты, ни мальчики никогда не доберетесь. Но я должна подумать, где лучше. О’кей? Мне надо подумать.
В этом была вся Маргарет. Она непременно тщательно обдумывала все варианты: какой фасон туфель выбрать? достаточно ли тепло, чтобы поужинать в ресторане на открытом воздухе? что посмотреть — тупой американский фильм или французский арт-хаус? что надеть Энрике — синий блейзер или серый кашемировый свитер? пойти на новую выставку в Метрополитен или прилечь отдохнуть, а потом съездить за покупками в «Костко»? Иногда эти мучительные дилеммы кончались тем, что они оставались дома и либо читали, либо болтали. К удовольствию Энрике. Больше всего он дорожил временем, которое они проводили вдвоем, поэтому всегда был рад предложению провести вечер наедине с Маргарет. Принимать решения его жена ненавидела даже сильнее, чем планировать заранее. Рассматривать альтернативы — вот что ей нравилось. Если бы это было возможно, она с удовольствием откладывала бы любые решения на неопределенный срок.
Но ее похороны были событием не такого уж отдаленного будущего. Она попросила время на раздумье, и несколько из оставшихся бесценных дней уже прошли. Их было четырнадцать после того, как они встретились с доктором Ко и обсудили, как она будет умирать. Тринадцать — после того, как он начал внутривенное введение стероидов, чтобы у нее хватило сил выдержать неделю прощаний. Двенадцать — когда он составил расписание для всех друзей и родственников. Всего двенадцать дней, плюс-минус один-два, а Маргарет так и не ответила на вопрос, который, как он знал, ее родители тихо, но настойчиво зададут уже завтра. На следующий день Дороти, Леонард и их сыновья с женами должны были приехать проститься — первая встреча Коэнов в полном составе, не связанная с государственными или религиозными праздниками. Мать Маргарет уже дважды спрашивала его по телефону, что они решили насчет похорон. Он не смог ответить, и тогда Дороти вслух, будто обращаясь к кому-то третьему, сказала: ну конечно, откуда Энрике знать, что делать, он никогда этим не занимался — подразумевая, что необходимо их вмешательство. Маргарет и Энрике были загнаны в угол. Через двадцать четыре часа им предъявят ультиматум, а Маргарет до сих пор не сказала своему лейтенанту, какой альтернативный план он должен представить Дороти и Леонарду.
У Маргарет созрел ответ, когда в запасе оставалось семнадцать часов. Энрике поднимался по лестнице с кружкой кофе из «Дин энд Делука» — необходимой ему дозы кофеина.
— Пух, — позвала она, услышав его шаги: она делала так всегда с тех пор, как они въехали в этот дом после рождения Макса. Тронутый теплом ее интонации, Энрике не сразу откликнулся. — Это ты? — В ее голосе, хриплом из-за слез от химиотерапии, прозвучала обеспокоенность его молчанием. — Я хочу тебя кое о чем попросить, — сказала Маргарет, когда он появился на пороге.