Страница 27 из 86
Это новое чувство родства несколько минут спустя привело к тому, что он совершил огромную, непростительную ошибку. Когда Маргарет сказала, что ей нужно в ванную, Дороти, что было нехарактерно для нее, вызвалась помочь, хотя это означало неприятную возню со штативом и пакетами для внутривенных процедур. Маргарет, в свою очередь, столь же неожиданно согласилась. Леонарда попросили выйти в холл — видимо, чтобы оградить его от неподобающего зрелища. Энрике, повинуясь кивку Маргарет, отправился вслед за ним, догадавшись, что его жена хочет таким образом выразить благодарность за непривычную готовность матери побыть сиделкой. До этого Маргарет отвергала предложения Дороти быть свидетелем мытарств ухода и лечения. Она делала это отчасти для того, чтобы мать не видела и не слышала ее страданий, и отчасти для того, чтобы не приходилось противостоять вечной потребности Дороти все контролировать и вмешиваться в любую ситуацию.
— У меня есть Пух. Больше мне никто не нужен. Он все это выдерживает, бедняжка, он такой сильный. — Говоря так, она одновременно жалела его и возводила на пьедестал.
Сопровождая ссутулившегося, медленно бредущего Леонарда в элегантный, убранный коврами холл девятнадцатого этажа, Энрике с изумлением осознал, что в одно мгновение будто бы шагнул на одно поколение назад, когда мужчинам позволялось рассуждать о высоких материях, пока женщины опорожняли мешки с мочой и меняли потные рубашки. Как только они оказались там, где их никто не мог услышать, Леонард повернулся к Энрике и, слегка споткнувшись, ухватился за его правую руку. По твердо сжатым губам и испытующему взгляду Леонарда можно было понять, что он собрался говорить об очень важных вещах. Почти наверняка — о финансах. Энрике вдруг испугался, что это связано с их квартирой.
Восемнадцать лет назад, после рождения второго ребенка, Маргарет и ее родители настояли (впрочем, Энрике не особенно сопротивлялся) на переезде из квартиры с двумя спальнями, за которую они каждый месяц платили вполне доступную им сумму в 900 долларов, в трехспальную, чтобы не ущемить старшего сына четырех с половиной лет, теряющего статус единственного ребенка, еще и тем, что ему придется делить комнату с новорожденным. За пару лет до этого Леонард продал бизнес, который сам в свое время основал, выручив миллионы. Они с Дороти предложили купить кондоминиум, который нравился Маргарет, но стоил 850 тысяч, что было неподъемно для Энрике. Поэтому, когда Леонард спросил, могут ли они позволить себе 1800 в месяц, требующиеся на содержание квартиры, и Маргарет сказала «да», Энрике знал, что ее уверенность не вполне оправданна, учитывая превратности его карьеры. У Маргарет была постоянная, хорошо оплачиваемая работа — 80 тысяч в год, но этого не хватало, чтобы покрыть все расходы, и уж тем более не могло хватить, если счета за квартиру увеличивались вдвое. Энрике считал, что это неправильно — жить в квартире, принадлежащей ее родителям, настаивал, что нужно взять кредит, который ни один банк все равно не одобрил бы без поручительства Дороти и Леонарда. В нем говорила гордость, а не рассудок: не было никакой надежды, что они смогут оплачивать одновременно и кредит, и текущие расходы. Маргарет не поддержала его претензии на независимость.
— Это мое наследство, — заявила она. — Я просто получаю его заранее.
Мать осторожно согласилась с мнением дочери по поводу их щедрости, сказав, как глупо, на ее взгляд, поступают «богачи, которые сидят на своих деньгах, пока не умрут. Зачем? Они что, хотят, чтобы дети с нетерпением ждали их смерти?». Дороти рассмеялась, словно это была удачная шутка, а не тонкое наблюдение, достойное, положим, извращенного ума Бальзака. При такой трактовке как-то упускалось из виду, что деньги не были переданы Маргарет; подарено было право использования собственности, но сама собственность по-прежнему принадлежала Дороти и Леонарду, и Энрике прекрасно понимал, почему они так решили.
Ему исполнилось тридцать, они состояли в браке уже семь лет, и осмотрительные, прагматичные и циничные Дороти и Леонард должны были учитывать, что этот союз, хоть и осчастливленный появлением двух внуков, мог закончиться разводом. Следовательно, стоило исключить любую возможность распрей вокруг квартиры, к которым обычно приводит человеческая жадность. Энрике одобрил их осторожность, потому что его как писателя восхищало, какое значение Золя, Диккенс и Бальзак придавали этому начисто лишенному романтики материализму. Он завидовал романистам XIX века — ведь в те времена литературе позволялось детально изучать подобные вещи. Если оценивать его с позиции этих книг, родителям Маргарет нельзя было ему доверять. Неуклюжий, нищий, помешанный на самом себе писатель, который работал в Голливуде, — там ему легко могли вскружить голову (и не только голову) лесть и свежесть кожи какой-нибудь амбициозной актрисы или коварной администраторши, и тогда их дочь осталась бы с двумя детьми на руках. Если бы квартира была записана на них обоих, он мог бы претендовать на уменьшение алиментов. Одному богу известно, какой еще хитрый ход мог бы выдумать его адвокат.
Дороти и Леонард не знали, что Энрике не способен так поступить с матерью своих детей. Гордость за сыновей и боязнь навредить им не позволили бы ему этого сделать. То, что родители жены не разглядели эту особенность его характера, не повлияло на его чувства к ним, хоть и больно ударило по самолюбию. Более того, ни они, ни сама Маргарет не знали, что к тридцати годам Энрике уже пережил эмоционально опасный роман на стороне. Он с ума сходил от желания. Он долго и упорно думал о том, чтобы развестись. Он сделал сознательный выбор — не стал ничего предпринимать и отказался от страсти. Это было самое трудное и болезненное решение его молодости. Только он один знал — насколько вообще человек может знать будущее, — что его брак не закончится разводом.
Когда мальчикам было соответственно одиннадцать и семь, а их отцу — тридцать восемь, Энрике наконец добился финансового успеха. Он написал на основе своего седьмого романа сценарий, и один из самых талантливых режиссеров мира снял по нему кино, после чего последовали выгодные предложения и вышло еще четыре фильма. Несмотря на то что цены на недвижимость в Нью-Йорке взлетели до небес, Энрике был в состоянии выкупить квартиру у Дороти и Леонарда за два миллиона или около того, как она к тому времени стоила, хотя такая покупка опустошила бы его банковский счет и к тому же пришлось бы взять крупный кредит. Он предложил этот вариант Маргарет. Она вернулась к той же логике: «Нет, это мое наследство. Пусть это тебя не беспокоит, Пух. Они отдают квартиру мне и хотят сделать это таким образом».
До того как Маргарет неизлечимо заболела, Энрике все это почти не волновало. Хоть он и знал о таком психологическом эффекте, как «инфантилизация» взрослых, живущих в квартире родителей, вне зависимости от того, насколько выгодны условия договора. Тем не менее за последние восемь месяцев с момента второго рецидива Маргарет Энрике не раз посещала мысль, что он окажется вдовцом, живущим в квартире родителей покойной жены.
Энрике не понимал, как ему разорвать соглашение, где были предусмотрены все варианты несчастливого окончания их брака, кроме единственного, который должен был вот-вот наступить. Он не мог просто взять и съехать. Макс, их младший, должен был осенью, спустя два месяца после смерти матери, уехать учиться в университет. Каждый год он на пять месяцев будет возвращаться домой. Макс прожил в этой квартире всю жизнь. Очень скоро ему предстоит потерять свою мать. Лишить его единственного дома, который он знал? Энрике не мог решить, как поступить.
Сбережений Энрике хватило бы, чтобы выкупить квартиру, но в последние три года он практически не работал из-за болезни Маргарет, и только что ему стукнуло пятьдесят — возраст, после которого доходы большинства сценаристов начинают стремительно падать. Как романист он не добился существенного успеха и не имел шансов разбогатеть. Ожидаемое наследство Маргарет, будь то квартира или деньги, перейдет его сыновьям. Энрике знал: что бы он ни чувствовал и ни говорил, родители Маргарет не сомневались, что пятидесятилетний вдовец еще раз женится. Разумный цинизм Леонарда и Дороти, не говоря уже о законах эволюции, требовал, чтобы деньги, минуя его, достались их прямым потомкам. Энрике хотел того же. Он хотел быть свободным, чтобы, если он когда-нибудь полюбит снова, его избранница могла быть такой же требовательной, как Маргарет, в своей любви к нему и так же полагаться на его заботу. Права на свои и родительские книги, а также дом в Мэне, который они с Маргарет вместе купили и построили, он оставит сыновьям. Денег с такого наследства получить можно относительно немного, но состояние, доставшееся им по материнской линии, послужит достойной компенсацией. Тем не менее мысль вложить все накопленное в квартиру с тремя спальнями, чтобы на какое-то время сохранить у Макса иллюзию родного дома, продолжала терзать Энрике. Все вместе — финансовая неопределенность, смерть Маргарет, боль и отчаяние — камнем давило на его плечи.