Страница 11 из 86
Энрике посмеялся бы над этим чудовищным лицемерием, позвонил бы всем общим знакомым и вместе с ними поиздевался бы над абсурдностью происходящего, если бы где-то глубоко внутри — и даже не очень глубоко — не соглашался с оценкой Бернарда. Да, он был не ее круга. Она — красивая, он — неуклюжий. Она — веселая и спокойная, он — вспыльчивый и неуравновешенный. Она явно понимает в сексе, он же едва не трясется от страха. Она общительная, уверенная в себе, с хорошим образованием, судя по всему, с нормальными родителями. Она легко ведет беседу, изящно отражает выпады; может, не умеет так хорошо рассказывать, как Энрике, ну и что с того? Он работает над этим день и ночь. Если бы она еще и истории лучше рассказывала, то впору было бы застрелиться.
Да, Бернард прав, она недосягаема для него. Но согласие с Бернардом отнюдь не убеждало Энрике, что именно эти мотивы руководили подавленным писателем, когда тот отказался поделиться номером Маргарет. Бернард сам хотел ее, знал, что никогда не получит, и делал все возможное, чтобы она не досталась Энрике.
После того как Сильвия его отвергла и он не слишком удачно завел роман на одну ночь, Энрике боялся женщин, как никогда раньше. Несмотря на это, социальный протест и соревновательный инстинкт оказались сильнее застенчивости и страха быть отвергнутым. Он знал, что Маргарет живет на Девятой улице. Он не запомнил номер дома, но может сходить посмотреть. В крайнем случае он может караулить ее в подъезде — впрочем, вряд ли у него хватит духа на этакое романтическое дежурство. Схватив с нижней полки справочник, любезно предоставленный телефонной компанией вместе с новым телефоном и новым номером, он стал искать Коэнов. Энрике знал: многие одинокие женщины в Нью-Йорке, чтобы оградить себя от телефонных молчунов и любителей говорить непристойности, либо платят, чтобы их не вносили в телефонную книгу, либо указывают только свои инициалы — последнее, впрочем, могло обмануть лишь самых тупых извращенцев. Подписка на «Таймс» заставляла предположить, что Маргарет могла пойти на дополнительные расходы и купить скрытый номер. Поэтому он с трепетом вел пальцем вниз по длинному алфавитному списку имен манхэттенских Коэнов, пока наконец не добрался до М, и — боже, какое счастье! — не увидел пять «М. Коэн»: две жили в Верхнем Вест-Сайде, две — в Верхнем Ист-Сайде, и одна, только одна-единственная милая М. — на Девятой улице. Именно так, М. Коэн, Девятая Восточная улица, дом 55.
Чувствуя, как в животе у него все переворачивается, Энрике потянулся за телефоном. Несколько раз глубоко вдохнул, но это не помогло. Он решительно набрал номер М. Коэн, зная, что если хоть на секунду задумается, то струсит.
Она ответила после третьего гудка, когда он уже был готов сдаться. В голосе слышалась хрипота — скорее всего, из-за их курительно-разговорного марафона; тем не менее тон у нее был веселый, и казалось, что она не прочь поболтать. Он сказал:
— Привет, Маргарет, это Энрике Сабас. Мы так давно не разговаривали, я решил, что пора позвонить.
От волнения он говорил очень громко и почти прокричал эту неоригинальную остроту — лучшее, что он смог придумать, находясь в том угнетенном состоянии духа, в которое его поверг Бернард.
— Это было безумие! — оживленно воскликнула она, будто «безумие» служило синонимом «веселья». — Со времен университета со мной такого не было, чтобы протрепаться всю ночь. А сейчас, хочешь верь, хочешь нет, мне надо бежать на бранч к друзьям и снова разговаривать. Можно, я тебе перезвоню? Какой у тебя номер?
— Да, конечно, просто я подумал, мы могли бы, ну я не знаю, сходить в кино или…
— Хорошо, что ты позвонил, — перебила Маргарет. — Я собиралась узнать у Бернарда твой номер. — При этих словах сердце Энрике, крошечное существо, ютившееся в глубине его костлявой груди, подпрыгнуло, но тут же вновь замерло, когда он услышал: — Я подумала, что надо бы устроить что-то вроде Обеда для Сироток — то есть для тех, кто не может провести праздники со своими родными. Это ты меня вдохновил, когда пожаловался, что папа с мамой и брат с сестрой уехали, оставив тебя одного.
— Да я вообще-то шутил, — сказал Энрике. Накануне, в первые часы знакомства, пытаясь казаться интереснее, он говорил, что впервые в жизни не празднует День благодарения и Хануку[15] в кругу своей смешанной семьи, и раздул легкое разочарование до масштабов ужасного горя.
— Я понимаю, ты не то что бы всерьез жаловался. Но, видишь ли, твои родители в Англии, а семья моего друга Фила Закера отправилась в круиз, и еще как минимум двое друзей говорили, что остаются одни на праздники, поэтому я и подумала, что надо устроить Обед для Сирот. — Раздалось и тут же оборвалось стаккато внезапного смеха. — Глупо, да?
— Звучит заманчиво, — солгал Энрике. И для убедительности добавил: — Я обязательно приду.
Разумеется, это было последнее, чего он хотел — делить общество Маргарет еще с двумя или тремя особями мужского пола.
— О боже, я опаздываю. Мне надо бежать. Так дашь мне свой телефон? — Предчувствуя разочарование, он продиктовал ей номер. Катастрофа не заставила себя ждать: — Я позвоню, когда с моим благотворительным обедом все выяснится. Пока!
И он вновь остался взаперти в своей узкой студии с узкой односпальной кроватью, наедине с черной трубкой в ожидании звонка, которого — в этом Энрике был уверен — он ни за что не дождется.
Глава 4
Ангедония[16]
Он привез ее домой из Слоан-Кеттеринг. В последний раз. Учитывая зловещее значение события, обошлись без особой помпы. После почти трех лет лечения их семья в каком-то смысле пополнилась новыми членами, включая неизбежных дальних родственников, общение с которыми давно прекратилось. Из тех врачей, с кем еще сохранились хорошие отношения, трое зашли, чтобы попрощаться, и один — чтобы поспорить.
Первым явился деспотичный иракский еврей. Он пришел меньше чем через час после того, как Энрике уведомил его офис, что Маргарет прекращает лечение и переходит на программу хосписа, чтобы умереть дома. Горделивый и надменный человечек вошел в палату Маргарет один, никого не предупредив — факт абсолютно беспрецедентный. О его визитах всегда заблаговременно докладывали помощники. Когда же он наконец появлялся, то был окружен свитой, состоявшей из ассистента, интерна, младшего врача и парочки студентов, по возрасту близких к старшему сыну Маргарет и Энрике, двадцатитрехлетнему Грегори. Нынешнее сольное выступление должно было возвестить новую главу в их отношениях, в связи с печальными обстоятельствами, увы, ограниченную этой единственной встречей.
Держа наманикюренные руки по швам, доктор со строгим видом стоял у кровати Маргарет. Она отвечала испуганным взглядом затравленного животного. Своей манерой держаться доктор напомнил Энрике одного дирижера из Карнеги-холла, который пытался управлять огромным оркестром с помощью чего-то большего, чем сила собственной личности. Врач начал с признания своей ошибки, с отвращением махнув рукой в сторону аппарата зондового питания — свидетельства провала, случившегося накануне.
— С этим мы покончили, — сказал он.
Он начал уговаривать ее вернуться к внутривенному ППП. Месяц назад он уже проиграл этот спор. Тогда Маргарет убедила заведующего онкологическим отделением и главного психиатра больницы, что такая жизнь вряд ли стоит того, чтобы жить. Ничто не предвещало, что сейчас она пойдет на попятную. Тем не менее доктор предпринял безнадежную атаку. Обаятельный, властный и — как теперь понял Энрике — добросердечный человек настойчиво пытался опровергнуть очевидное. Сбросив личину самодовольного высокомерия, он не скрывал эмоций и говорил с глубоким сочувствием:
— Все время появляются новые лекарства. Вы не знаете, как долго сможете жить на ППП. У меня есть пациенты с метастазированным раком куда хуже вашего, которые живут уже несколько лет. Снимки показывают, что ваша опухоль не растет. Мы можем попробовать какой-нибудь новый препарат…