Страница 124 из 145
Наполняются трибуны, набирается толпа, объединенная общим чувством предвкушения прекрасного зрелища, готовая к потрясению спортом… Спорт рождает удивительное по своей естественности чувство людского единения, близости. Совершенно незнакомые люди, возбужденно обсуждающие перипетии матча, понимающие друг друга вполне. В театре это невозможно. Единство зрительного зала распадается с последней репликой, с опущенным занавесом. А на стадионе людям жаль расставаться…».
А вот, как описывает уже более поздние футбольные времена известный журналист Павел Алешин: «… мне невольно вспоминаются толпы болельщиков, собиравшихся когда-то под таблицей чемпионата страны у Западной трибуны ныне разрушенного стадиона «Динамо». Это был футбольный Гайд-парк, где уживались поклонники ЦСКА, «Спартака», «Динамо», «Торпедо»… Не сказать, чтобы мирно – споры порой были горячими, но до оскорблений, а тем более до драк дело никогда не доходило. Вспоминается и то, как по окончании московских дерби болельщики соперничавших команд шли к метро – а в Лужниках это больше километра – одной колонной. Тогда не приходилось выпускать с трибун фанатов по очереди: сначала одной команды, потом другой – ни те ни другие своим поведением не давали для этого повода».
И еще о болельщиках. На сей раз, предоставим слово представителю противоположной стороны. При этом отметим, что по каким-то позициям мнения и Ю. Олещука, и приведенное ниже, сходятся почти стопроцентно. Итак, Владимир Воронков, бывший футболист, болельщик с 60-летним стажем, вспоминает: «У нас во дворе половина за спартаковцев болела, половина – за «Динамо». У спартаковцев уже тогда были зачатки современного фанатства. Почему? Например, «Динамо» – это НКВД и пограничники, «Торпедо» – мощный завод, «Локомотив» – железнодорожники, ЦСКА – армия. Все солидные фирмы. А «Спартак» в то время объединял «Промкооперацию». А что это был за народ? Болел МХАТ, особенно Яншин… Но в основном торгаши и люди, которые вокруг них крутились, – ворье, хулиганье. Поэтому остальные болельщики их не любили, обзывали «мулине», «тряпочниками», «барыжниками», «спекулянтами». Считалось: если ты спартаковец, значит, нехороший человек… Но все равно все матчи проходили мирно. Конечно, был шум, крик, но не так, как сейчас, – флаги, «волны», кричалки, бутылки летят на поле. Раньше до и после матча люди – по несколько сот – собирались около щита с футбольной таблицей и часами обсуждали шансы команд, а не выясняли отношения».
Господин Воронков не упомянул и еще одно прозвище футболистов «Спартака». В книге «Спартаковские исповеди» Никита Павлович Симонян рассказывает: «Во времена братьев Старостиных спартаковцев называли «бояре». Это объяснялось богемным образом жизни, который многие спартаковцы вели. Особенно в этом смысле выделялся Андрей Петрович Старостин. У него жена была цыганка, Ольга Николаевна. И стиль его жизни я бы назвал цыганщиной. Преферанс, бега, театр…». А вот, что вспоминал по этому поводу бывший футболист ленинградского «Сталинца» Георгий Семенович Ласин: «Спартаковцев мы не любили, называли Боярами (кстати, очень красивое название, благозвучное, особенно при сравнении с современным прозвищем. Жаль, что оно не прижилось. – А. С.). Они относились к нам с высокомерием. У них, что ни игрок – то знаменитость. Они и вели себя как светские звезды, все одеты по последней моде, у них были хорошие заработки, у каждого в престижном московском ресторане «Националь» был зарезервирован столик».
А американский исследователь истории «Спартака», профессор Калифорнийского университета в Сан-Диего Роберт Эдельман (автор книг «Серьёзная забава. История зрелищного спорта в СССР» и «Московский «Спартак». История народной команды в стране рабочих») приводит воспоминания одного из старинных почитателей «Спартака», который, «в конце 1930-х годов, стоя на проходной стадиона «Динамо», увидел Николая Старостина, в роскошной меховой шубе, с чувством собственного достоинства вылезающего из огромного лимузина «Паккард». В те времена Старостины, должно быть, считали, что даже Сталин не может посягнуть на их вольницу».
Про квартиру же Николая Петровича на Спиридоновке (сегодня улица А. Толстого; здесь, на одной лестничной клетке находились квартиры Николая, Андрея и Петра Старостиных, Серафима Знаменского и Станислава Леуты), больше напоминающую антикварный магазин или музей, по Москве ходили легенды. Да и остальные братья Старостины и их родственники по коммуналкам не скитались. В этом квартирном вопросе уважаемый Юрий Олещук что-то напутал. Мало того, на лето все спартаковцы вместе со своими семьями перебирались на дачи в Тарасовке, которые оплачивала промкооперация. Подробно об этом можно прочитать в замечательной книге Андрея Старостина «Встречи на футбольной орбите».
Говорить же о том, что ряды спартаковских поклонников стремительно росли в те годы исключительно за счет недовольных режимом бунтарей, готовых в своей тайной борьбе (проявляющейся только на трибунах) встать под знамена легендарного гладиатора, в корне неверно. Подавляющее большинство населения СССР середины 30-х годов эту самую власть, ее внутреннюю политику, открыто и искренне поддерживало (вспомните рассказ А. П. Старостина о рождении «Красной Пресни», взволнованные воспоминания Н. П. Старостино о его встрече с В. И. Лениным, вспомните обмотанного красным знаменем Петра Артемьева, которого товарищи называли «комиссаром» из-за его характера, партийных убеждений и в связи с работой в должности заведующего военно-спортивным отделом Краснопресненского райкома комсомола, и который до конца жизни носил в нагрудном кармане «Союзный билет Российского Коммунистического Союза Молодежи» за № 5019, выданный в далеком восемнадцатом году) и вступать с ней в явную, или тайную конфронтацию и не помышляло. Им, болельщикам, в подавляющей массе наивным и восторженным, постоянно ожидающим от футбола только чудес, такое в голову и в кошмарном сне прийти не могло. Все это выдумано уже задним числом, или, как модно сейчас говорить – «притянуто за уши».
Не будем забывать, что 30-е годы – это время созидания и великих свершений (какой ценой, и какими методами все это осуществлялось – вопрос другой). «В буднях великих строек» поднималась новая, невиданная миром страна – «страна героев, страна мечтателей, страна ученых». И, добавим, – страна физкультурников и спортсменов, соперничество которых между собой ни в какие политические цвета окрашено не было. «Забавной, на взгляд профессионального футболиста девяностых годов, была наша спортивная молодость, пора простодушия, трогательной доверчивости в отношениях» – вспоминал К. И. Бесков.
А все разговоры о том, что на фоне ярко выраженной ведомственной принадлежности ЦДКА, «Динамо» или «Локомотива», «Спартак», само название которого «пахло духом свободомыслия и независимости», изначально позиционировался его создателями, как команда, представлявшая интересы простого народа, до сих пор страдающего от эксплуатации («это была самая популярная полуавтономная организация в государстве. Для многих поддержать этот клуб – значило в каком-то смысле высказать свое «нет» всему Советскому Союзу» – пишет уже знакомый нам Эдельман), никакой реальной подоплеки под собой не имеют. Не было ничего подобного. Даже в помыслах. И никакого «тайного общества» не было. Помните, в фильме «Друг мой, Колька!» детишки в школе «подпольную организацию» ТОТР (Тайное Общество Троечников) организовали, под девизом: «Помогать обиженным и слабым, мстить зубрилам и выскочкам»? Так вот, здесь похожий случай.
И еще. Всесильное пристрастие к той или иной команде, жгучая, глубокая привязанность к ней – до потрясения, до слез – дело сугубо тайное и трудно объяснимое. Юрий Трифонов как-то сказал: «В футболе есть вещи необъяснимые, так же как и в нашей любви к нему. Французы говорят: «Я люблю потому, что люблю». Лучше – не скажешь. И никакими политическими или другими мотивами это не объяснишь. Да и стоит ли? Любовь нуждается в признании, а не в оправдании своей привязанности. «Спартак» – команда настолько самодостаточная, настолько классная, настолько яркая и звездная, что ничего лишнего, ничего наносного ему и его славной истории не требуется.