Страница 9 из 16
Подошло время, когда надо было определяться с болгарской школой. Никита не хотел идти туда по многим причинам. Во-первых, он хорошо говорил по-русски, по-французски и по-английски. Даже лучше, чем по-болгарски. Одетый в заграничное, он отличался и внешне. Наконец, не мог смириться с правилом: всех учеников стригли наголо. В своих дневниках 1948 года Никита записал: «…Меня заставили в школе сбрить волосы на голове. Мне страшно неприятно так ходить». Поразительно, что у меня тоже осталось ужасное ощущение от этой школьной экзекуции – стрижки всех под одну гребёнку. Читая эти строки дневника, я вспоминал, что чувствовал себя буквально уродом. Голова моя отличалась продолговатым затылком, и эту особенность мои одноклассники отмечали обидными подзатыльниками.
Никита к тому времени сменил лохмотья на заграничную одежду, которую ему присылали из Парижа. Не знаю, как чувствовал себя юный князь в иностранных шмотках, но мне было некомфортно в классе – ведь я тоже носил что-то из редких американских посылок. Сохранились даже две детские фотографии, где мы с сестрой, по меркам того времени и той страны, одеты вычурно. Помню, кстати, как мы ездили всей семьёй делать эти фотографии для американского родственника. Отец отнёсся к этому походу очень серьёзно. Фотоателье располагалось в центре Москвы, неподалёку от Большого театра, куда он ходил изредка на балет или оперу, выстаивая многочасовые очереди за билетом. Помню, что в студии этого фотоателье было холодно. Мне повязали галстук и приладили ладонь к щеке, чтобы я изобразил задумчивость и при этом улыбался. Помню, как я в этой неестественной позе замер в ожидании вспышки и не моргая… А бедная мама возмущённо смотрела на отца и повторяла: «Зачем это?». Тем не менее, она же, когда я пошёл в первый класс, зачем-то сшила мне короткие до колен штаны и какую-то куртку. Такое в школе кроме меня, никто не носил!..
Посылки из США от брата отца были важной частью той бедной жизни. Они помогали продержаться нашей семье в послевоенные годы. Мать постоянно перешивала какие-то вещи для меня и моей сестры. Из-за нищенской зарплаты отец работал по две смены. Его организм истощился до такой степени, что он еле дотянул до пенсионного возраста. Один из его приятелей говорил, что Советы эксплуатируют своих рабочих так, как не снилось капиталисту. С уходом же отца на пенсию семья едва сводила концы с концами. Мы жили в бараке до 1956 года. Помню, как наивный отец, пробуя выбраться из барака накануне приезда брата, записался на приём к секретарю райкома, чтобы сказать: он, хотя и беспартийный рабочий, но думает, что нельзя компрометировать Советский Союз и показывать Америке в лице его брата этот аварийный барак. Потому и просит секретаря райкома дать указание переселить его с семьёй немедленно. На что секретарь райкома беспартийному рабочему ответил: «Америка знает, что у нас пока трудно с жильём!»… В конце концов, аварийный барак пошёл на слом. Нас, в числе других жильцов, переселили в пятиэтажный дом. Но тут возникла проблема – у нас не было холодильника, ведь в бараке продукты мы хранили в подполе. Купить холодильник мы смогли лишь после распродажи одной из посылок американского дяди.
В случае с юным князем вопрос что надевать был вторичным. Когда Никита вновь стал школьником, в Болгарии только-только ввели советскую систему образования. Взамен прежних школ с 12-летним обучением появились десятилетки. Проблем со школьными дисциплинами у Никиты, тем не менее, не было. Он преуспевал по всем предметам, за исключением политических наук. Ему приходилось вместе со всеми изучать историю партии русских большевиков и, отвечая на уроках, произносить автоматически всё, что читал в учебниках. Одна из преподавателей пожаловалась матери Никиты: «Мальчик слушает внимательно, когда я объясняю. Но когда вижу его глаза, мне кажется, он смеётся над всем, что я говорю». Нет, он не смеялся, конечно, а просто жил так, как система хотела: двойной жизнью. Ведь он был сын «врага народа». Они с матерью покупали этой двойной жизнью право снова не оказаться в тюрьме. Из всех видов спорта, предлагаемых школой, Никита выбрал плавание.
– То, что я отсидел, меня покорежило, но появилась воля. Я понял, что силой воли и трудом можно многого добиться. Я стал заниматься плаванием по своей программе. Если школьная команда тренировалась шесть дней в неделю, то я себе не разрешал отдыхать ни одного дня. Я ходил в центральный бассейн в Софии, покупал билет и плавал ещё и по воскресеньям. Вначале я не был самым крепким пловцом. Но благодаря постоянной тренировке вскоре стал чемпионом Болгарии среди юношей. Никто из моих товарищей не догадывался: я выбрал плавание, чтобы бежать. Поэтому с наступлением сезона тренировался ещё и в море. Я всё подсчитал: мне нужно было проплыть три мили перпендикулярно берегу, потом шесть миль вдоль берега и три мили обратно к берегу, уже турецкому…
Никита упорно шёл к своей цели все годы учёбы и решил осуществить намеченное сразу, как только закончит школу. Пока же увлекался не только спортом, но и геологией. Позже это увлечение сыграет решающую роль при поступлении его в Оксфордский университет. Порой, бессознательно, он готовил себя к главному прыжку, который определит всю его жизнь – к эмиграции.
Он накапливал знания в самых различных областях, в том числе музыке. Кстати, Никита вырос на классическом оперном репертуаре. В пять лет родители впервые привели его на оперу Сметаны «Проданная невеста», а затем на «Аиду» Верди. Этот серьёзный репертуар привил мальчику любовь к опере на всю жизнь. В 18 лет Никита был не только всесторонне образованным, но и физически окрепшим. А главное, он действительно выработал в себе к этому времени сильный характер.
Март 1953 года. В день, когда умер Сталин, Никита был у своего приятеля, Любомира Левчева. По его предложению, решили послушать Лондон, радио Би-би-си. Отсюда узнали, что происходило в Советском Союзе после кончины тирана. Что-то должно было поменяться в мире. А вдруг удастся всё-таки покинуть родину без нового побега, официально. Ведь в противном случае он должен будет оставить в Софии больную мать.
С мыслью уехать Никита жил все время после выхода из тюрьмы. Тюрьма ожесточила его и сделала непримиримым противником Советов. Он был осторожен, но всё-таки, что называется, «играл ва-банк»: открыто встречался с иностранцами, ходил в гости к дипломатам. Ему дали возможность закончить школу. Но теперь угроза ареста висела над ним вполне реально.
– Вырваться из Болгарии было не просто: никто из официальных лиц не собирался помогать семье репрессированного белоэмигранта. Мой дядя, Николай Васильевич Вырубов, обратился во французское Министерство иностранных дел с просьбой выдать сестре французский паспорт. Благодаря его военным заслугам, Министерство указало французскому послу в Софии выдать паспорт маме. У меня не было никаких документов. Я был просто вписан в паспорт матери…
Сделаю отступление. Тема беспаспортности мне очень понятна. В Англию я въехал по советскому паспорту. И, просрочив срок туристической визы, старался его нигде не показывать. Английские юристы пробовали доказать эмиграционным властям невозможность моего возвращения в Советский Союз. А я жил по временному пропуску корреспондента «Русской службы» Би-би-си. Этот пропуск, обновлявшийся каждые три месяца, был моим единственным документом. Пропуск корреспондента Би-би-си я предъявлял не только при посещении выставочных залов, галерей, музеев, дворцов, вечеров, но даже в банке. Пропуск помог мне записаться в читальный зал Лондонского университета.
Когда мой добрый приятель Саша Донде, руководитель отдела Би-би-си, привёл меня в библиотеку факультета славянских языков Лондонского университета, это стало для меня настоящим шоком. На полках в открытом доступе стояли полные комплекты диссидентских журналов «Грани», «22», «Страна и мир», «Время и мы», «Континент», «Синтаксис». Там я нашёл роман Василия Гроссмана «Жизнь и судьба». Солженицына я прочитал в «самиздате», а вот Гроссмана не успел. Его издали в СССР, когда я уже уехал. На Би-би-си в «Русской службе» я познакомился с Игорем Голомштоком, помогавшим переправлять в Англию и перевести на английский этот великий роман… Всё это случалось в моей жизни благодаря жёлтой карточке корреспондента Би-би-си, которая хранится у меня. Ведь благодаря этому пропуску я получил в Британской библиотеке читательский билет сроком на пять лет. Это был ещё один документ в мои первые годы эмиграции. Других у меня не было.