Страница 148 из 268
На нарах было горами свалено какое-то барахло, над которым истошными голосами ругались каторжного вида личности в отрепьях. На стоящего у дверей Илью они даже не взглянули. Тот снова растерянно осмотрелся; подумав, пошёл через зал к едва заметной двери, из-за которой выбивалась полоса света и слышались трезвые голоса, и уже взялся за ручку, когда чей-то кулак ткнул его в грудь:
– Куды прёшься, господин хороший? Слово знаешь? От кого будешь?
– Прикуп наш. Я от Митро-цыгана.
– Проходь.
Дверь открылась. Илья вошёл, осмотрелся.
Это была комната без окон, единственной мебелью в которой был большой круглый стол. Над столом свисала с потолка лампа, бросая тусклый свет на лица собравшихся вокруг него. Их было человек десять. Из-за стола доносилось: "бит валет", "десятка ваша", "тузы на руках", - и Илья понял, что здесь идёт большая игра.
– Ты уж обожди, мил человек, - прогундосили за спиной Ильи, и, обернувшись, он увидел низенького мужичонку, на котором была залатанная женская сорочка и один разодранный лапоть.
– Навроцкий банкует, так лучше покеда не мешаться.
"Навроцкий… Навроцкий… Кто таков?" Эта фамилия показалась Илье смутно знакомой. Усиленно напрягая память, он вспомнил: так звали любовника Данки. Несколько минут Илья медлил, но желание посмотреть на теперешнего Данкиного хозяина пересилило осторожность, и он, оттолкнув руку мужика в сорочке, подошёл к столу. Никто не обратил на него внимания. Голову подняла лишь толстая баба, сидевшая в углу комнаты на табуретке и мирно вязавшая чулок. Она смерила Илью внимательным взглядом, зевнула, отхлебнула из жестяной кружки и снова взялась за спицы. Игроки же не обернулись даже тогда, когда Илья подошёл вплотную и уставился на банкомёта.
Навроцкий был не стар: Илья не дал бы ему больше тридцати пяти. По тонким благородным чертам безошибочно можно было определить польскую кровь. Красоту этого лица портили изящно изогнутые брови, сделавшие бы честь звезде кафешантана, но на мужской физиономии смотревшиеся слишком манерно. Чёрные волосы Навроцкого блестели от брильянтина, нездоровый, пергаментный цвет кожи был заметен даже в полумгле. Глаза его, следящие за разлетающимися по столу картами (Навроцкий сдавал), не моргали, как у мёртвого. Сходство с покойником усиливалось от света лампы, падающего сверху, от чего на лицо шулера ложились тени. Хорошо освещены были лишь его руки - тонкие, с длинными пальцами и тщательно отполированными ногтями, – которые привычно бросали карты на столешницу. Илья заметил, что по сравнению с окружившими стол игроками Навроцкий прекрасно одет: на нём был тёмный костюм с белоснежной сорочкой, в рукавах поблёскивали яхонтовые запонки. Подивившись - что такой король делает в босяцком заведении? - Илья взглянул на противника Навроцкого и едва сдержал негодующий возглас.
Напротив шулера с веером карт в руках сидел молодой князь Львов, студент Московского университета, весёлый и красивый мальчик, частый гость цыганского дома, отчаянно влюблённый в дочь Митро Иринку. Илья знал, что ещё год назад Миша Львов появлялся в Большом доме не один, а с отцом – князем Иваном Васильевичем, страстным цыганёром, знатоком хорового пения, которого боготворила вся Живодёрка. Отец и сын Львовы приходили в гости к цыганам запросто, приносили гостинцы молоденьким певицам, неизменно щедро платили за песни и пользовались уважением даже Якова Васильева. Львовы были богаты - им принадлежали два доходных дома в Москве, "родовое гнездо" на Пречистенке, несколько имений в Тульской губернии и знаменитое собрание картин. Но этой зимой скончалась княгиня Мария Афанасьевна, и Иван Васильевич, очень любивший жену, сразу сдал. Он перестал появляться в Дворянском собрании, на приёмах у нового генерал-губернатора Москвы, на балах знати и всё больше пропадал в своём тульском имении, занимаясь хозяйством и читая книги. К цыганам он теперь и вовсе не заглядывал, о чём те искренне жалели. Сына-студента князь ни в чём не ограничивал, без счёта снабжал его деньгами и не особенно интересовался, куда эти деньги уходят. Юноша, подолгу остававшийся один в Москве и предоставленный самому себе, начал входить во вкус весёлой жизни.
Илья всегда был уверен, что свободное воспитание до добра не доводит, и теперь, глядя на Львова, убедился в этом окончательно. Скажите на милость, разве место желторотому мальчишке в подобном заведении? Да отца бы удар хватил, узнай он о сыновьих выкрутасах! И Навроцкий хорош…
Связался чёрт с младенцем, нашёл кого "работать". Не зная, как ему поступить, Илья машинально следил за действиями поляка.
То ли слава Навроцкого как первого в Москве шулера была сильно преувеличена, то ли он не хотел тратить мастерство на зелёного мальчишку, но вскоре Илья убедился, что жуликует тот совсем грубо и ведёт известную всем игру под названием "четыре туза в каждом рукаве". По крайней мере за те полчаса, что Илья стоял у стола, мимо него промелькнуло две козырные дамы и три десятки. Как этого не замечал молодой князь, было уму непостижимо. Поглядывая на него, Илья видел, что юноша по уши захвачен игрой, его карие глаза лихорадочно блестели, пальцы нервно вздрагивали при каждой карте, сброшенной Навроцким. Судя по количеству ассигнаций на столе, игра шла давно и явно не в пользу молодого человека. Илья всё ещё колебался - вмешиваться или не стоит, - когда Львов вдруг наморщил лоб.
– Позвольте, господа, - вдруг удивлённо сказал он. - Я отлично помню, что козырной король вышел. Ну как же, он убил мою даму… Разумеется, вышел!
– Что пан хочет этим сказать? - высокомерно спросил Навроцкий. Его красивое лицо приобрело оскорблённое выражение. - Пан находится в порядочном обществе. Здесь не принято бросаться подобными выражениями.
– Я никого не хотел обидеть… - растерялся юноша. - Но, право же, король…
Может, это ошибка? Проверим карты?
"Порядочное общество" вокруг стола взорвалось возмущёнными голосами. Львов вздрогнул, осмотрелся, словно лишь сейчас сообразив, где находится. На его мальчишеском лице явно выразился испуг.
– Продолжаем игру! - отрывисто сказал Навроцкий.
Губы Львова дрогнули. Тихо, но твёрдо он сказал:
– Не буду. Вы передёргиваете.
– Что? -Навроцкий поднял бровь, нехорошо усмехнулся.
Илья понял, что пора вмешаться, и, проклиная про себя последними словами Митро, Кузьму и свою дурную голову, шагнул к молодому князю.
– Ну-ка, Михаил Иваныч, идёмте-ка отсюда. Вас папаша уже с фонарями обыскавшись. Третьего дня из имения приехали, вся полиция на ушах стоит, по городу носятся.
Львов вздрогнул, повернул голову. С его лица ещё не сошло испуганное выражение, когда он выговорил:
– Илья, это ты?
– Ну, место ли вам здесь? - как можно суровее сказал Илья. - Идёмте, говорю, да поживее.
Молодой князь неловко поднялся. Навроцкий встал тоже. Илья посмотрел на него, оглянулся по сторонам и понял, что их отсюда просто так не выпустят.
– Послушай-ка, приятель… - В голосе Навроцкого сильнее обозначился польский акцент: он начинал выходить из себя. - Ты здесь откуда? Сюда легко войти, дверь не заперта, а вот выйти… Матка боска[115], у тебя могут быть неприятности!
– Как бы я тебе неприятностев не налепил, - как можно спокойнее сказал Илья, хотя у него уже тряслись все поджилки. Он не сомневался, что справится с Навроцким, но вот со всей его шайкой…
– Прошу по-доброму: уходи! - вполголоса сказал Навроцкий, и Илья понял, что это последнее предупреждение.
– Илья, оставь, ступай… Это мои заботы, - дрожащим голосом вмешался мальчик.
– Пан говорит дело, - усмехнулся Навроцкий.
Краем глаза Илья заметил, что их уже обступили. А посему не стал терять времени и молча "закатал" Навроцкому в челюсть. Тот кубарем отлетел к стене, вскочил с перекошенным лицом, кинулся на обидчика. Илья чудом успел перевернуть стол, карты и деньги посыпались на пол, диким голосом завопил сбитый им походя с ног оборванец, но на Илью уже навалились трое.