Страница 138 из 268
"Роковая страсть", "Любовь графа Шевалли", "Жестокая красавица", "Любовь и гибель маркизы Анны"… Дашка, сидящая возле стола, поглаживала пальцами корешки книг, наугад клала их одну на другую. Маргитка, стоя к ней спиной, взбивала подушки на постели так, что пух летел метелью.
У порога сидел на полу, обхватив руками гитару, Яшка. Он отчаянно зевал, но не уходил.
– Будешь спать здесь, со мной, - выпрямляясь, сказала Маргитка. - А то, если хочешь, на сундук ложись, но с него свалиться запросто можно…
– Нет. Я с тобой лучше.
– Только я иногда ночью во сне разговариваю. Не боишься?
– Не боюсь.
– Ты красиво пела сегодня. Меня научишь?
– Конечно. Ты сразу схватишь.
Дашка встала, отошла от окна, ощупью нашла край постели. Её коса наполовину распустилась, тяжёлая каштановая прядь упала на подушку, и Яшка жадно уставился на неё. Маргитка, проследив за взглядом брата, скривила гримасу, но промолчала.
– Кто тебя так хорошо плясать выучил? - помолчав, спросила Дашка.
– Вот дура! Как же ты решила, что хорошо, если ты слепая?! - прыснула Маргитка.
– Я чечётки по звуку разбираю, - спокойно пояснила Дашка, и почти одновременно с ней рявкнул на сестру Яшка:
– Погавкаешь ты у меня, зараза! Косы повыдеру! Распустила язык…
– Пошёл к чёрту! - огрызнулась Маргитка. - Чего расселся, чего уставился? Влюбился, что ли? Иди спи к лешему, золотой мой, нечего на девок пялиться! Скажи спасибо, что она слепая, а то бы давно тебе по морде за твои взгляды съездила!
Яшка покраснел так, что видно было даже в полутьме. Кинул уничтожающий взгляд на сестру, быстро встал и вышел, задев гитарой за косяк.
Когда смолк жалобный звук потревоженных струн, Дашка тихо спросила:
– Зачем ты так? Он же не хотел…
– Затем, что нечего из себя правительство здесь строить. Моложе меня на два года почти, а туда же, генеральствует! - Маргитка стянула платье; перекинув на грудь растрёпанные косы, начала расплетать их. - Тебе раздеться помочь?
– Нет, я сама. Я привыкла.
Маргитка пожала плечами. Оставшись в одной рубашке, забралась на постель, потянула за руку и Дашку.
– С нашими девками ты уже говорила? Наболтали тебе про меня?
Дашка не успела ответить, а Маргитка враждебно предупредила:
– Будешь Катьку Трофимову слушать - ко мне лучше и не подходи! Врагиня она моя навсегда!
– Катька? Почему? Мне показалось, она хорошая, добрая…
– Добрая… Много ты понимаешь. Я с ней перед Пасхой, знаешь, как подралась! Грех, конечно, в Великий пост, но уж душа не стерпела. Она, зараза, сказала, что моя мама - шлюха!
– Господи… - Дашка забралась под одеяло. - Но это же ерунда какая-то.
Елена Степановна…
– Она мне не мать, - таинственно сказала Маргитка. - Моя мама, знаешь, кто? Отца первая жена. Она меня от купца Рябова прижила и, когда рожала, померла. Знаешь, какая она красивая была? Лучше даже, чем я, ей-богу!
У отца портрет маленький есть. Вот подожди, я у него стащу и тебе покажу.
– Зачем тащить, попросить же можно.
– Не… Он думает, что не знает никто. Под замком в шкафу держит. Вот посмотришь сама… Ох, да ты же слепая! - Маргитка задумалась, закинув руки за голову и водя пальцем по пятну света на стене. Дашка рядом молчала. Где-то в глубине дома часы пробили полночь, с улицы простучала одинокая пролётка.
– Дашка, вот что скажи… Твой отец, Илья, - он кто?
– Цыган.
– Да уж сама видела, что не турок! - Маргитка снова села на кровати. – Скажи, то, что про него болтают, - это правда?
– Кто болтает? И что?
– Цыгане, - в тон Дашке язвительно сказала Маргитка. - Разное болтают.
Правда, что он твоей матери лицо ножом из ревности изрезал? Чтобы больше не смотрел на неё никто?
– Я спать хочу.
Маргитка с досадой замолчала. Через минуту, потянувшись, вполголоса сказала:
– А он красивый, твой отец.
Дашка молчала - кажется, в самом деле заснула. Маргитка вздохнула, села на постели. Придвинула к себе лампу и растрёпанную "Любовь графа Шевалли". Раскрыв книгу на середине, углубилась в чтение.
Глава 3
На другой день Илья проснулся поздно. Открыв глаза, испуганно осмотрелся, долго не мог понять, где находится. Потом вспомнил: Москва, Большой дом… В окно заглядывала сухая ветка ветлы, и Илья сообразил, что это старая комната Насти. В ней, видать, так никто и не жил эти семнадцать лет.
Настя рядом ещё спала, сбросив с себя одеяло и улыбаясь во сне. Губы её чуть заметно шевелились. "Небось до сих пор "Не вечернюю" поёт", - с лёгкой досадой подумал Илья. Встав и заглянув в соседнюю комнату, он убедился, что мальчишек и след простыл. На минуту он заволновался - где Дашка? - но затем вспомнил, что та ночует с дочерью Митро, успокоился и начал одеваться.
Внизу, несмотря на позднее утро, не было ни души. Илья помнил: так было всегда, по утрам здесь отсыпались после рабочей ночи в ресторане и выползали уже после полудня - растрёпанные, кое-как одетые и заспанные. Не было даже слышно грохота котелков и сковородок. Дверь в кухню была, впрочем, приоткрыта. Ёжась от утреннего холодка, Илья перешёл тёмные сени, заглянул в кухню… и отступил.
На широких нарах, застеленных красным, протёртым до основы ковром, сидела Варька, а на полу - Кузьма, уткнувшийся в её колени. Варька, наклонившись, гладила его всклокоченную голову, что-то шептала. Они не заметили Ильи, который тихо отошёл в сени, огляделся и, увидев на полу сброшенное ночью Кузьмой ведро, как можно громче повесил его обратно на гвоздь. Звон разнёсся по всему дому, а Илья во весь голос чертыхнулся. Когда спустя минуту он, зевая, вошёл в кухню, Варька стояла спиной к нему у окна, а Кузьма, сгорбившись, сидел на нарах. На нём была вчерашняя, запачканная и залитая вином рубаха явно с чужого плеча. В вырезе был виден потемневший крест на медной цепочке. Ссадина под глазом набухла до густой синевы. Во встрёпанных волосах отчётливо виднелись белые нити. На вошедшего Илью он взглянул исподлобья и тотчас же опустил глаза.
Помедлив, протянул руку.
– Будь здоров, морэ. Вспомнил нас, надумал наконец приехать?
– Здравствуй, - откликнулся Илья и присел рядом.
Варька по-прежнему стояла у окна, Кузьма смотрел в пол и молчал, будто они расстались с Ильёй вчера, а не семнадцать лет назад. Илья уже пожалел о том, что вошёл на кухню, и был готов уйти, когда Кузьма вдруг заговорил:
– Ты вчера с Митро был иль показалось мне?
– Ну, я.
– Угу… - Кузьма ещё ниже опустил голову. - Ладно, морэ, чего отворачиваешься? То я не знаю, что ты думаешь. Что все вы думаете… Думаешь - вот, сидит тут пьянь подзаборная… Ума нет, совести нет, один кабак в голове…
– Ума нет - это верно, - буркнул Илья. Кузьма, не слушая, продолжал:
– Думаешь - из-за бабы цыган сломался… - Он криво усмехнулся, поскрёб руками волосы. - Что ж, я спорить не буду. Только, как думаешь, - может, из-за такой бабы и не грех?
Илья промолчал. Он плохо помнил Данку, которую видел последний раз давным-давно, ещё в таборе, на той проклятой свадьбе. Да, красивая была… Может, и сейчас что-нибудь от её красоты осталось, за тридцать ей должно быть. Конечно, красивая, но уж никак не лучше, например, Настьки. И другие были, тоже лучше. Однако вслух он говорить этого не стал и буркнул только:
– Ни одна из них того не стоит.
– Ну, не тебе говорить, не мне слушать, - проворчал Кузьма. - Помню я, что ты из-за Настьки творил.
– Так, морэ, мне двадцать лет было… - растерялся Илья.
– А мне, когда Данка ушла, - семнадцать. Да не об том разговор… - Кузьма, поморщившись, потёр кулаком лоб. - Господи, похмелиться, что ли?
– Похмелялся уж, - не оборачиваясь, сказала Варька.
Кузьма искоса взглянул на неё, отвернулся к стене. Через минуту глухо сказал: