Страница 135 из 268
Яков Васильев посмотрел на дочь. Скользнул глазами по кучке внуков за спиной Ильи, задержался на неподвижном личике Дашки. Мельком глянул на бледную Варьку. Потёр пальцами подбородок. Медленно, словно нехотя выговорил:
– Ну, что же… Здравствуйте, что ли.
Ответить Илья не успел. Его вдруг хлопнули по спине так, что он чудом не полетел на пол, раздался радостный рёв, и прямо в лицо Илье оскалилась белозубая, узкоглазая, до слёз знакомая физиономия.
– Смоляко! Морэ! Ты или нет? Глазам не верю!
– Арапо-о-о! - завопил Илья, разом забыв про Якова Васильева. - Будь здоров, дорогой! Довелось-таки свидеться! Как же ты…
Договорить он не смог, потому что как раз в эту минуту с лестницы наконец спустилась Стешка. Барахтаясь в её мощных объятиях, Илья сумел только пропыхтеть:
– Да кто ж тебя, сестрица, откормил-то так на мою погибель?..
К вечеру Большой дом на Живодёрке был битком набит цыганами.
*****
Новость о приезде семьи Смоляковых разлетелась по Москве в мгновение ока, и уже через час в дом Васильевых начали сходиться давние друзья. Помимо цыган, в комнату набились соседи с Живодёрки, те, кто семнадцать лет назад знал Настю Васильеву и Илюху Смолякова. Явились владелец доходного дома Маслишин, бакалейщик Прокофьич, старый и седой как лунь сапожник Федька и Даная Тихоновна, хозяйка публичного дома, давно бывшая в Большом доме своим человеком. С ней пришла племянница Анютка, хрупкая беленькая девочка лет пятнадцати, тут же пересевшая к молодым цыганкам и оживлённо застрекотавшая с ними. Цыгане сидели за столом, на диване, на стульях, на подоконниках и даже на полу, зал звенел от разговоров, смеха и звуков струн. На улице уже темнело, ветви сирени с едва пробившимися молодыми листочками лезли в открытое окно, пахло свежестью. Жена Митро зажгла керосиновые лампы, и по потолку задвигались тени. Сидя за столом вместе с цыганами, Илья смотрел, как Илона величественно движется по комнате от одной лампы к другой. В ней было добрых шесть пудов веса, в волосах, гладко убранных под платок, блестели седые нити, но похожие на вишни глаза живо и весело блестели из-под изогнутых бровей.
– Ну как, не жалеешь, что жену из болгар взял? - усмехнувшись, спросил Илья у сидящего рядом Митро. - Дурак, сказал бы мне, что на кочевой цыганке хочешь жениться, я бы тебе табун из своего табора привёл…
– Да иди ты, морэ! - смеясь, отмахивался Митро.
Илье казалось, что друг почти не изменился за эти годы. Несмотря на сорок пять лет, седины в буйных кудрях Арапо было мало, и лишь прибавилось морщин на лбу, да голос звучал твёрже: Варька говорила, что заправляет в хоре теперь Митро. Яков Васильич, которому уже было под семьдесят, всё реже и реже выезжал с хором в ресторан, а шумные пьянки ночь напролёт "на фатерах" у офицеров и купцов и вовсе были ему не под силу.
Хор Якова Васильева сильно помолодел. В солистах сейчас ходили сыновья и дочери тех, с кем Илья когда-то пел в ресторане. Из прежних остались только Стешка, бывшая теперь не столько певицей, сколько конвоиром при своих пяти дочерях, да братья Конаковы, поседевшие, но по-прежнему считающиеся лучшими гитаристами Москвы. Илья уже успел услышать, что Зина Хрустальная, бывшая королева жестокого романса, так и не вернулась в хор, оставшись содержанкой графа Воронина и родив ему шестерых детей, и что совсем недавно граф всё-таки женился на ней. Гришку Дмитриева десять лет назад зарезал, стащив с собственной жены, купец Расторгуев.
Сестра Митро, хорошенькая плясунья Алёнка, вышла замуж за сибирского золотопромышленника, проездом оказавшегося в Москве и упавшего к её ногам, и укатила с мужем в Нерчинск. Другую сестру, Любку, сосватали цыгане из Петровского парка, и она пела в "Яре". Дядя Вася окончательно спился и не появлялся не только в ресторане, но даже на Конном рынке, окончательно усевшись на шею дочери. Гашка, удачно попавшая на содержание к богатому купцу Рахимбаеву, умудрялась кормить отца, бабушку и ещё пять нищих цыганских семей, внезапно оказавшихся её роднёй. В ресторане теперь блистали дочери Стешки, дуэт брата и сестры Конаковыхмладших, причём Федька ещё и чудесно играл на гитаре, а его сестра Анфиса мастерски отплясывала "венгерку". Старшие дочери Митро тоже были прекрасными плясуньями, а сын Яшка уже был известен всей Москве как хороший гитарист и редкой красоты баритон.
– Кузьма-то где? - Илья уже все глаза проглядел, высматривая старого друга среди цыган. - Не ушёл он от тебя?
– Куда ему идти… Явится, подожди. Я его сам четвёртый день не вижу.
Пьёт где-нибудь на Сухаревке.
– А ты что же разрешаешь?
– А что мне - пороть его? Мальчишка он, что ли? Ведь тоже четвёртый десяток разменял, а ума всё нету. И из-за кого всё, дэвла?! - вдруг взорвался Митро, ударив кулаком по столу. Подпрыгнувшие стаканы жалобно звенькнули, цыгане обернулись, но Митро не заметил этого.
– Ни за грош пропал, понимаешь? Ни за медную копейку! Из-за потаскухи!
Из-за шалавы переулошной, чтоб ей без попа сдохнуть! Столько лет прошло, а он всё успокоиться не может. Сколько я ему баб приводил, каких цыганочек показывал… Всё не слава богу, так и живёт бобылем… А эта лахудра в "Яре" поёт! Слава богу, хоть совести хватило обратно сюда не заявляться! После Кузьмы у ней кого только не было, уж пробы ставить негде, а ещё цыганка!
Таборная ещё, чтоб ей околеть!
Илья только вздохнул. К счастью, в углу запела Настя, и Митро тут же забыл обо всём, весь подавшись вперёд и жадно вслушиваясь в песню. Это была "Не вечерняя", которую семнадцать лет назад Настя запевала в хоре. Илья тоже повернулся на голос. Настя сидела на диване рядом с отцом и Марьей Васильевной, перебирала струны маленькой "краснощёковки" с узким грифом. И не так уж громко пела она, но в комнате разом стихли все звуки.
– "Ах, да вы подэньти…" - вполголоса вступил вторым голосом Митро.
Илья тут же опасливо взглянул на хоревода, и действительно, Яков Васильич нахмурился. Но ничего не сказал и чуть погодя запел сам красивым, чуть вздрагивающим баритоном:
– "Вы подэньти мангэ, братцы…"
– "Тройку мангэ серо-пегих…" - не сговариваясь, подхватили Стешка, Илона и Симка Конакова. А затем прорвало остальных, цыгане один за другим вступили в песню, и по комнате поплыла мощная волна теноров, басов, баритонов, альтов и звонкого сопрано. Последнее, к изумлению Ильи, принадлежало Анютке, племяннице мадам Данаи.
Ах, да не вечерняя,
Не вечерняя ли ты заря,
Спотухала, боже мой, заря…
Слушая песню, Илья думал о том, что эту "Не вечернюю" в цыганских хорах кто только не пел. Он сам слышал её сто раз от разных певиц. И ведь неплохо пели. Но так, как Настька, не выводила ни одна. Кто ещё мог вести мелодию так тихо и вместе с тем сильно, так нежно и чисто, будто не песня это, а капли росы на степной траве, будто не цыганка поёт, а ветер гуляет в озёрных камышах, жаворонок заливается где-то под облаками…
Откуда только это в ней? И не ушло, не погасло за столько лет. И по цыганам видно, что певицы лучше Настьки в хоре больше не было. Илья посмотрел на жену, сидящую среди женщин. Она так и не сняла ни таборной юбки, ни заплатанной кофты, в которых утром пришла в Большой дом. И выгоревший от солнца платок по-прежнему был на её волосах. И на загорелом, уже успевшем обветриться в пути лице не было улыбки, и она была среди этих городских, затянутых в шёлковые и бархатные платья певиц как ромашка в букете южных роз. И всё равно лучше всех, с ожесточением подумал Илья. Ни одна из этих бутербродниц пятки её босой не стоит!
– Ах, господи ты наш дорогой и все угодники… - протяжно вздохнул Митро, когда песня кончилась и смеющиеся цыгане обступили Настю. - Ты-то что не пел, Смоляко? Надоела тебе, что ли, Настька за столько лет? Ну, кто сейчас так сможет, скажи мне?