Страница 125 из 268
Ишь, чего вздумала, - до Страшного суда без покаяния за кладбищем валяться!
– Хватит, Варька. - устало сказала Настя, садясь рядом с ней. - У меня и в мыслях ничего такого не было.
– А зачем сюда помчалась, коли не было? - ворчливо, ещё недоверчиво спросила Варька. - Сгоняла бы лучше к Илье на Конную, сказала бы ему всё до капельки! А ещё лучше - к той шалаве! Вот кому патлы-то повыдирать!
– Ей-то за что? - грустно усмехнулась Настя, глядя на дальний берег реки, где мерно взмахивали косами крошечные фигурки в белых рубахах. - Какой с неё спрос? Ремесло такое…
– Так что же… - Варька недоумевающе нахмурилась. - Гулящая она, что ли?
– Вроде того. Я ведь ходила, Варька, разузнавала ещё зимой. Сразу, как мне… как рассказали. Ну, что Илья… - голос Насти был спокойным, но на Варьку она не смотрела. - Она, эта Лушка, за рынком жила, к ней много мужиков бегало. Кто же виноват, что она как раз от Ильи и понесла…
– Она сама и виновата! - свирепо сказала Варька. - Коли гулящая, так думать надо было, что всякое может приключиться! Вытравиться, прости господи, вовремя! А не рожать от цыган, да после не подбрасывать! Отнесла бы в приют, раз кормить нечем!
– Ну да. И помер бы он там… то есть, она… через три дня. - Настя вздохнула, закрыла глаза. Долго сидела не шевелясь, обняв колени руками. Варька искоса поглядывала на неё, но заговорить больше не решалась. Мимо промчалась, дрожа крыльями, огромная, сине-зелёная стрекоза, зависла в воздухе над Настей, затем села на её платок. Настя, не глядя, качнула головой, стрекоза испуганно сорвалась и взмыла в небо. Песня на дальнем берегу смолкла.
– Пойдём домой. - негромко сказала Варька. - Что тут сидеть? Скоро дети проснутся, снова есть захотят. Идём, сестрица. Солнце высоко.
Настя коротко кивнула, поднялась. Вслед за Варькой пошла к тропинке, уходящей сквозь травяные заросли к городским домам. Напоследок ещё раз оглянулась на обрыв, вспомнила, как стояла, глядя в речную глубину с дрожащими в ней облаками, передёрнула плечами и прибавила шаг.
Когда Варька и Настя вошли во двор, соседских цыганок там уже не было, зато был Илья. Он сидел у сарая, смазывал дёгтем снятое с телеги колесо, рядом на траве валялись ещё три. Когда скрипнула калитка, он не поднял головы. Настя тоже поднялась на крыльцо не оглянувшись. Варька задержалась было, но, подумав, сплюнула и, так и не подойдя к брату, побежала вслед за Настей в дом.
До позднего вечера Илья провозился в сарае: латал старую телегу, смазывал колёса, чинил сбрую, чистил коней, которые, чувствуя близкую дорогу, шалили в стойлах и вскидывались, как жеребята. Илья с сердцем отталкивал тычущиеся ему в плечо морды гнедых, ругался зло, сквозь зубы, впервые в жизни не находя для "невестушек" ласковых слов.
Когда сегодня в лошадиные ряды прибежала запыхавшаяся соседская девчонка и заголосила на весь рынок: "Смоляко, беги домой, у вас там ой что делается, - хасиям[103]!" - он даже не успел расспросить её. Просто сунул за голенище кнут и помчался следом, на ходу гадая, что случилось. В голову лезло всё: от неожиданного возвращения табора до бегства в Москву Настьки (он до сих пор боялся этого).
Но такого ему и в страшном сне не могло присниться. Когда целая рота соседских баб встретила его во дворе, в торжественном молчании проводила в дом и предъявила сопящего в корзинке заморыша, Илья даже не сразу понял, в чём дело, и для начала гаркнул на цыганок:
– Это что такое? Где Настя? Варька где? Вы чего здесь выстроились, как на параде? Чье дитё, курицы?
– Твоё дитё, морэ. - в тон ему ехидно ответила толстая Нюшка. - Обожди орать, приглядись.
Несколько опешивший Илья последовал её совету, нагнулся над корзинкой… и тут же резко выпрямился. Сердце прыгнуло к самому горлу, на спине выступила испарина. "Лукерья… Ах, шалава проклятая! Додумалась!" Первой его мыслью было отпереться от всего на свете. Но, ещё раз покосившись в корзинку, Илья понял: бесполезно. Один нос чего стоит. Смоляковское, фамильное… Стоя спиной к выжидающе молчащим женщинам, Илья думал, что делать. Наконец, хрипло, так и не повернувшись, спросил:
– Ну… а мои-то где?
– Не знаем. - уже без злорадства ответила всё та же Нюшка. - Настька убежала куда-то, Варька за ней помчалась. Давно уж их нет, должно, возвернутся скоро. Дети накормленные, ещё час, дай бог, проспят. Ты уж Настьке передай, пусть вечером обоих приносит, у меня молока хватит…
– Спасибо, пхэнори. - глядя в пол, глухо поблагодарил Илья. - И вам всем… спасибо. У вас самих дети дома, ступайте.
Цыганки не спорили: видимо, у них действительно были дела. Через минуту дом опустел. Илья ещё постоял немного рядом с корзинкой, поглядывая то на крошечное, смуглое, так похожее на него существо, то на сына, безмятежно сопевшего в люльке. Затем вздохнул, тоскливо выругался и пошёл на конюшню.
Он слышал, как хлопнула калитка, как прошли через двор Настя и Варька, но так и не сумел поднять голову и встретиться глазами ни с одной из них.
До самого вечера Настя не вышла из дома, а Илья не отходил от сарая, где, к счастью, было полно работы. Про себя он решил, что завтра ему, хоть кровь из носу, нужно съехать из города вслед за табором. Иначе над ним будут потешаться вся цыганская улица и все конные ряды. О том, поедет ли с ним Настя, Илья боялся даже думать. Жена не показывалась во дворе, зато Варька, словно озабоченный муравей, выбегала то и дело: то с тазом, полным пелёнок, то с тряпкой и веником, то с вёдрами, то с подушками и перинами, которые раскладывала на солнечном месте у забора, и Илья убедился, что сестра тоже готовится откочёвывать. На брата она упорно не смотрела, а он, тоже не знал, как заговорить с ней.
Уже в полусумерках, когда через двор тянулись рыжие, широкие ленты заката, Илья швырнул в угол порванную супонь, сунул в сапог кнут и пошёл со двора - как был, в перемазанной дёгтем рубахе и соломой в волосах.
Варька догнала его уже у калитки, и Илья вздрогнул от её тихого голоса:
– Вот посмей только уйти! Не нашлялся, чёрт?..
Илья остановился. С минуту стоял не двигаясь; затем повернул назад. Не оглядываясь, слышал, что сестра идёт сзади, но только в сарае, где было совсем темно и лишь из-под крыши пробивался узкий красный луч, он остановился и медленно опустился на солому. Варька села тоже. Подождала, пока брат достанет трубку, закурит, затянется, выпустит облако дыма.
Негромко спросила:
– Что у тебя с головой, Илья? Думаешь, Настька не знала? Да ты ещё порога этой потаскухи переступить не успел, а ей уже цыганки доложили. Она всю зиму втихую проплакала.
– Почему она мне ничего не сказала?
– А что толку говорить? Всё равно совести нету.
– Ты мою совесть не трогай! - огрызнулся он. - Я, как узнал, что Настька тяжёлая, больше шагу туда не сделал! И, между прочим, не я один… Все наши там околачивались.
– Может, и околачивались. Да не всем же детей после подсовывали!
Илья не нашёлся, что ответить. Чуть погодя мрачно сказал:
– Сдам в приют к чёртовой матери.
– И думать забудь! - вскинулась Варька. - Что мы - гаджэ, чтобы детей бросать?! Да ещё своих собственных?! Останется!
– Настька не согласится. Она с Гришкой-то уже замучилась совсем.
– Не согласится - я заберу! И уеду прочь отсюда, чтоб твоей морды бесстыжей не видеть никогда, вот ведь послал бог брата единственного! Ты теперь сиди да молись, чтобы Настька с сыном к отцу в Москву не рванула!
Варька сказала вслух то, о чём он со страхом думал целый день, по спине пробежал озноб, и от неожиданности Илья сумел только буркнуть:
– Ну, хватила… Кто её отпустит-то?
Варька встала. Взяла в руки прислоненную к стене оглоблю, потрясла ей и, не глядя на брата, ненавидяще пообещала:
– Попробуешь её держать - вот этой оглоблей башку проломлю! Сама!
Клянусь! - и, прежде чем Илья успел опомниться и достойно ответить, швырнула оглоблю на землю и, печатая шаг, как гренадер, вышла. Закатный луч в углу под крышей погас, и в сарае сгустилась темнота.