Страница 120 из 154
Подобных объяснений Яков Гаврилович нигде не встречал. Не будучи к ним подготовленным, он предпочел промолчать.
— Допустим, что мы вашу версию одобрили, — продолжал Студенцов, — как вы все–таки объясните известную целебность экстракта? Все мы видели, как в результате лечения у больных наблюдаются перемены: улучшается аппетит, а в некоторых случаях ослабляются боли. Сторонники учения Фикера спросят нас: «Кто дал вам право пренебречь средством, которое хоть частично облегчает страдания больных?»
Андрей Ильич собрал таблицы, уложил их в папку и отодвинул ее, как бы подводя черту между деловой частью беседы и неделовой.
— Я ответил бы итальянцу, — сказал он, — что взбадривающих средств у нас немало своих, незачем их за морем выискивать. Его экстракт селезенки такой же медикамент, как сок алоэ или трупная ткань, которую мы, по методу Филатова, подсаживаем больному. Мы не пытаемся этими средствами лечить раковых больных, но для поддержания организма они могут быть успешней экстракта.
Продолжать разговор не имело смысла: Сорокин не только проник в сущность теории, но и противопоставил ей свое понимание, твердое и ясное до конца. Дальнейшая беседа могла закончиться нехорошо: могло случиться, что справившийся с экзаменом Сорокин неожиданно обратится в экзаменатора и несложным вопросом поставит Студенцова в тупик. Надо было отделаться от неприятной темы, и Яков Гаврилович прибегнул к испытанному средству — к своему красноречию.
— Вы правы, конечно, — поощрительно улыбаясь, сказал он, — в какой–то мере это была и наша ошибка, но кто в науке не ошибался? Бессмертный Коперник, доказавший движение земли вокруг солнца, позволил себе бездну нелепостей, когда к старости занялся медициной. Свои знания он черпал из руководства Валеска Тарентского, книги, состоявшей из семи глав по числу смертных грехов, просьб в «Отче наш», светил небесных, по количеству духов и дней в неделе. Нетрудно себе представить научное содержание такого источника.
Он рассмеялся, не столько довольный забавной историей, сколько тем, что избавился от неприятного разговора с Сорокиным. Опасная тема исчерпана полностью и навсегда.
— Ошибался и великий Пирогов, — продолжал Студенцов заметать следы неудачного экзамена, — когда утверждал, что в огнестрельных ранах нагноение неизбежно, что просачивающаяся в рану жидкость из тканей заразительна и своими ферментами разрушает ткани. Теперь мы обо всем этом имеем диаметрально противоположное представление.
Яков Гаврилович многозначительно взглянул на Андрея Ильича, как бы давая ему понять, что красноречие следует жаловать наградой. В ту минуту он многое отдал бы за одобрительную улыбку, которой Сорокин егце недавно отвечал на его остроты.
— Мы с вами не Коперники и не Пироговы, — холодно откликнулся на красноречие Студенцова Андрей Ильич, — мы маленькие звенья в великой цепи исследователей. Никто с нас не взыщет, если мы в науку ничего своего не внесем, но строго спросят за ошибки, которые стали источником ложных идей.
Студенцова этот ответ не огорчил. Он был уверен, что приучит упрямца ценить искусный парадокс и острое слово. Всему своя пора, сейчас важно отвлечь его от новой теории, направить интерес к хирургии, от экстракта, конечно, придется отказаться.
— Подумайте еще раз: все ли в теории Фикера следует отбросить?
В тоне, каким это было сказано, не было и намека на серьезное желание видеть Сорокина за прежней работой. Всякий мало–мальски опытный человек узнал бы в этой фразе одну из тех, которые никуда не зовут и ничего не выражают. Неискушенный в интонациях и в тонкостях фразеологии, Андрей Ильич понял Студенцова буквально. Ему не очень хотелось возвращаться к тому, что казалось уже решенным, но приглашение директора обязывало. Он погладил по привычке свою неподатливую шевелюру, положил руки на стол и, словно перед ним была обширная аудитория, несколько приподнято заговорил:
— Я считаю эту теорию порочной, она основана на научной ошибке. Автор ее утверждает, что рак — болезнь людей с нарушенным равновесием в гормональной системе, иначе говоря — болезнь стареющих людей, это неверно! Еще он говорит, что излюбленной почвой для злокачественной опухоли служит организм людей зрелого и пожилого возрастов. И это неверно! Не старый, а юный организм и даже детский — излюбленная почва для рака.
Это была сущая ересь, но Яков Гаврилович решил сохранять осторожность. Он поднял руку и умоляюще взглянул на Сорокина.
— Допустим, что все мы глубоко ошибались, — тоном кающегося грешника произнес он, — но неужели вы не доверяете статистике?
Голос Андрея Ильича стал строгим и нетерпеливым, упоминание о статистике было ему неприятно.
— Мы с вами решаем не статистическую, а клиническую проблему.
Дальнейшие его рассуждения сводились к следующему.
Если было бы верно, что только стареющий организм с его поколебленным обменом, склерозом кровеносных сосудов и нарушенной гормональной системой — наиболее подходящая среда для злокачественной опухоли, то почему так много женщин болеют раковой болезнью в тридцать лет? Говорят, что они старятся раньше мужчин, но как это примирить со свидетельством статистики, что в среднем женщины живут дольше мужчин? Почему дряхлые старики менее подвержены раковой болезни, чем пятидесяти– и шестидесятилетние? Почему течение болезни у пожилых людей не столь скоротечно, как у молодых и у детей? Саркома, которая поражает детей и молодых людей до тридцати лет, — самая губительная и злокачественная из опухолей. Не возраст, а время с его невзгодами и страданиями — хроническими воспалениями, ранениями, профессиональными заболеваниями, болезнями органов материнства — создает условия для возникновения раковой болезни. Экспериментаторы знают, что прививка злокачественной опухоли тем успешнее, чем моложе подопытное животное.
Окончив говорить, Андрей Ильич не взглянул на своего собеседника и с видом человека, которому нечего добавить или спросить, стал перекладывать схемы и ленты на столе. Он словно не ждал ответа и нисколько не интересовался, разделяет ли Студенцов его убеждения и правильно ли тот понял его. Ему, Андрею Ильичу, мысль ясна, вольно другим понимать это как им угодно.
Рассуждения Сорокина вызвали у Студенцова самые разнообразные мысли и чувства. Вначале ему казалось, что Сорокин разгадал его намерение посмеяться над ним и спешит ответить ему тем же, показать, как мало сам директор знает предмет, которым занимаются у него в институте. Опасения вскоре рассеялись, и возникли бо–дее тревожные мысли. Как случилось, что он, профессор–онколог, столько лет наблюдавший больных, не заметил того, что увидел Сорокин? Все эти факты известны давно, стоило только их сопоставить, и неверное представление, поддерживаемое свидетельством статистики, утратило бы всякий смысл. Без единого опыта, без трудов и сомнений, связанных с экспериментом, этот человек доказал бесполезность экстракта и устранил серьезное заблуждение изучения о раке. «Оставьте в покое стареющий организм, — как бы говорит он, — не там лежит тайна ракового перерождения клеток, ищите ее в тканях, отзывчивых к этому процессу, — в молодом организме, как некогда ее искали в зародыше».
Впервые за много лет Яков Гаврилович увидел себя рядом с человеком более глубоким и прозорливым, чем он сам. Сравнив себя с ним, Студенцов с горечью подумал, что он отстает, его опережают другие. Все эти мысли — оригинальные, смелые и интересные — могли бы принадлежать ему. Другие восхищались бы им, как он восхищается Сорокиным. В скорбное раздумье вплелись воспоминания о неудачах, ошибках, упущениях, связанных с недооценкой чужих идей. Это не случайно, нет, нет, все тут закономерно, е самоуспокоенности нет ни счастья, ни покоя…
— Если вы согласитесь, что нам следует отказаться от теории Фикера, — закончил свои объяснения Сорокин, — я хотел бы, чтобы в институте об этом узнали от вас. Известно, что работу проделал я, но почему не объяснить, что исследования велись не без вашего одобрения.