Страница 119 из 154
— Болезнь Елены Петровны чуть с ума меня не свела, — прерывающимся шепотом продолжал он. — Вы слышали, должно быть, что жена моя умерла от рака. Это было давно, скоро семь лет, а я лишь в последние годы начал приходить в себя от моего горя. Около Елены Петровны меня стали одолевать старые воспоминания. Точно так лежала моя Анна, так же страдала и молчала, — сплошное «так же». Бывать у Елены Петровны становилось для меня испытанием. Я старался при обходе не глядеть на больную, а в голове вставали воспоминания: «Моя Анна точно так же две недели не заговаривала и не хотела меня видеть…» Я должен был оживить Елену Петровну, устранить это сходство или уйти из отделения. Тогда я придумал эту хитрость… Прошу вас, пожалуйста, не сердитесь. Охотно помогу вам в вашем деле — ни труда, ни времени не пожалею.
Андрей Ильич пожал ему руку и, чтобы скрыть волнение, поспешил уйти.
Регистрационные карточки и истории болезней были сопоставлены; каждую запись изучили и проверили, подоспели материалы из других городских больниц.
Настало время подводить итоги. Они были неутешительны. Немногие из этих больных остались в живых.
С этими сведениями Андрей Ильич решил обратиться к Михайлову. Рассказать ему о том, как нелегок был труд, что только стараниями врачей и сестер удалось добиться истины. Его работа велась не по правилам, вне плана института, без ведома заместителя по научной части, — ничего не поделаешь, иначе было невозможно.
Встретиться с Михайловым оказалось делом нелегким. Завидев Андрея Ильича, он спешил ускользнуть, а будучи застигнут на месте, затыкал руками уши и со стоном молил:
— Не могу, избавьте, не могу. Сегодня последний день моей жизни. Если я не сдам отчета в академию, меня повесят.
Или он взмахивал рукой, как птица сломанным крылом, и шепотом говорил:
— Только не сегодня, с меня Яков Гаврилович шкуру спустит, если я не выполню секретного поручения.
Разговор наконец состоялся. Они стояли друг против друга в углу коридора, куда Андрей Ильич втиснул Михайлова.
— Я не могу по вашей милости, — сердился Сорокин, — рассказать о нашей работе директору, ведь я обязан раньше вам доложить.
Дородный человек с бледным лицом и пухлыми бакенами многозначительно улыбнулся. Его улыбка могла возникнуть всегда и по всякому поводу. Выслушав Сорокина, он выразил на лице недоумение, скоро сменившееся чем–то напоминающим удовлетворение. Голосом столь же неопределенным, как и его чувства, он сказал:
— Этого мы могли ждать от вас… Действуйте, продолжайте, «безумству храбрых поем мы песни». — , И, ловко выскользнув из угла, исчез.
9
Когда Андрей Ильич пришел к директору института, чтобы рассказать о своей работе, Студенцов предложил ему пройти с ним в лабораторию.
— Я давно у вас не был, — объяснил он, — и вам, вероятно, там будет легче и проще говорить.
Они вышли из кабинета, спустились в нижний этаж и в конце длинного коридора с большим числом окон и дверей открыли дверь с надписью: «Лаборатория». В большом помещении с обилием столов, стульев и шкафов царил беспорядок. Регистрирующие микроаппараты, микротомы, микроскопы и ворохи лент с записями смешались тут самым причудливым образом. Сотрудники ушли на обед, и в комнате никого не было.
— У нас горячая пора, — виновато произнес Сорокин, — собираемся сегодня навести порядок.
— Пройдемте в кабинет Елены Петровны, — предложил директор, — там хоть и тесно, зато никто нам не помешает.
Они уселись за небольшой стол, заваленный бумагами, схемами, лентами и картограммами. Студенцов положил перед собой лист чистой бумаги и вынул из кармана вечное перо. Андрей Ильич развернул аккуратно сложенные таблицы, прошнурованные и надписанные его рукой. У него был крупный, неровный почерк, каждая буква в отдельности казалась прямой, а в целом строки напоминали покосившийся частокол.
Сорокин говорил тихо и внятно, не поднимая глаз от стола. Время от времени он ставил галочку на таблице и клал бумагу перед директором. Студенцов находил заслуживающее внимания место, с серьезным видом прочитывал его и что–то отмечал в свой лист.
Яков Гаврилович мог бы не затруднять Сорокина докладом и с первых же слов ему сказать: «Мы полностью осведомлены относительно того, что вы сделали. Пока вы изучали действие экстракта на больной организм, я и мой заместитель усердно наблюдали за вами, ничто не прошло мимо нас. Я решил сюда прийти, променять свой кабинет на клетушку лаборатории, чтобы дать вам повод поверить, будто я придаю серьезное значение тому, что вы сделали, и каждое слово доклада для меня — откровение». Студенцов был доволен тем, что случилось. Андрей Ильич получил суровый урок и будет впредь осторожен. Его предупреждали, чем это кончится, указывали, что на экстракты и на медикаменты полагаться нельзя. От него зависит теперь сделать правильный вывод: отказаться от фантазий и обратиться к хирургии. Нечего мудрить, надо правде прямо смотреть в глаза: хирургическое искусство все еще единственное спасение от раковой болезни.
Неудачное увлечение Сорокина теорией Фикера не помешало Студенцову справедливо отнестись к результатам его обследований, угадать в нем будущего исследователя. Он разрешил трудную задачу, и в какой срок! Привлечь к своей работе двенадцать медицинских сестер и двух ординаторов, заинтересовать их большим и трудным делом, — кому это окажется под силу? Право же, он заслуживает, чтоб его похвалили.
Воздавая должное Сорокину, Студенцов не забывал, что именно его, того же Сорокина, он помимо своей воли принял в институт, наслушался от него всякого вздора до и после операции Елены Петровны и особенно за операционным столом. Именно у него он, Яков Гаврилович Студенцов, просил извинения, при нем устыдился собственных слов и сравнивал себя с железнодорожным вагоном, давно отслужившим свой век. Подумать только, до какого безумия может дойти человек!
Воспоминание о собственном унижении затмило желание Студенцова быть справедливым и уступило место желанию расквитаться с тем, кто подверг испытанию его гордость, дать ему почувствовать, как велико расстояние, разделяющее их, как незначительна его, Андрея Ильича, личность и как плохо он понял им же решенную задачу.
Прежде чем заговорить, Яков Гаврилович напустил на себя нечто вроде раздумья: на лице отразилась усталость, голос стал мягким, манера говорить еще более учтивой.
— Не огорчайтесь, мой друг, не стоит, — любезно произнес он, набрасывая между делом контуры диковинного зверя на своем листе, — научные идеи приходят и уходят, ни прививать, ни искоренять их нельзя. Идея не жар–птица, не улетит, надо ей дать обосноваться, пусть покажет себя. Отбудет свое время и сама уйдет, чтобы уступить другим свое место. Не удержится, — не беда, одной ошибкой будет меньше. Мне кажется, — продолжал он, придавая диковинному зверю сильные крылья и клюв, — что в идеях Фикера вы не все учли до конца. Как вы, например, объясните, почему селезенка не бывает очагом раковой болезни и почти не подвержена метастазам?
Сорокин пристально посмотрел на Студенцова и некоторое время молчал. В этом взгляде отразилось недоумение и чувство неловкости за того, кто задал этот вопрос.
— Что вас удивляет? — не сдержался Яков Гаврилович. — Тот, кто позволяет себе отвергать чужие идеи, должен иметь свои.
— Объяснений, почему селезенка иммунна, очень много, — спокойно ответил Андрей Ильич, — вам угодно, чтобы я их повторил или привел собственное воззрение?
— Разумеется, ваше, только ваше, — обрадовался он случаю дать Сорокину понять, что он, Студенцов, знает, чего добивается.
— Не только селезенка почти не подвержена раковой болезни, — уверенно произнес Сорокин, — но и сердце. Я объясняю это тем, что и сердцу и селезенке свойственно частыми сокращениями выбрасывать из себя всю кровь. В такой неуравновешенной обстановке раковые клетки, прибывающие извне, не могут обосноваться. Эти же сильные сокращения не способствуют, вероятно, и образованию очага раковой опухоли.