Страница 104 из 154
И слова эти и сам Ванин сейчас ненавистны ему. «Непогрешимый пророк, — злится Студенцов, — все он подметил: и крен, и перегиб, в дружбе я неверен, в коллективе — не свой, в хирургии отстаизаю свое и себя, проще — собственные интересы. Какое противное несоответствие: здоровенный детина, а голос тонкий, комариный, так и кажется, что вот–вот укусит».
Словно эти мысли преградой встали ему на пути, он резко останавливает машину. Рывок ручного тормоза — и колеса прикованы к земле. Это прорвалась обида, возбужденное чувство ушло из–под контроля рассудка. «Нехорошо, — напоминает себе Яков Гаврилович, — серьезные дела решаются не вспышкой подавленных сил, а равномерными усилиями воли». Трудно спокойно думать о Ванине, но и не следует терять контроль над собой. Надо делать вид, что не замечаешь его ограниченности, примитивного мышления и этакой земельно–навозной философии. Он, Студентов, всегда так поступал, и Ванину в голову не приходило, что Якутка не выносит его мещанского провинциализма. Слов нет, он добр, отзывчив, но до крайности своенравен. Ну что ему взбрело вдруг обрушиться упреками, читать мораль человеку, который в ней не нуждается? Велика ли цена его обвинениям? Много ли от них останется, если беспристрастно их взвесить?
Допустим, что он прав, друг его действительно рад случаю везде и всюду быть первым. В ранней юности Якова Гавриловича потянуло в Военно–медицинскую академию, ему грезились мундир, серебряное шитье, военная карьера и генеральский чин. Радовала мысль, что никто за ним не угонится, никому так далеко не уйти. На втором курсе интерес к военному, званию растаял, до генеральского, чина оказалось слишком далеко, а карьера полкового врача не прельщала. В медицинском институте он с третьего курса занялся хирургией, не увлекся, а рассчитал, что именно тут возможен успех. Свет знает великих хирургов, отнюдь не психиатров, невропатологов или терапевтов. Такова правда. Пусть теперь Ванин ответит ему: помешало ли кому–нибудь его горячее стремление быть всегда в первом ряду,? Разве не было у него оснований? Он стал знаменитым хирургом, о нем говорят, что он оперирует, точно по канве вышивает. Так владел своим искусством один лишь Пирогов. Самсон Иванович сказал ему однажды: «Ты гений! Как–то даже неудобно себя чувствуешь с тобой. Такое ощущение, как если бы открылась дверь и рядом со мной сели Захарьин или Мудров».
Приятное сознание, что Ванин не прав и обвинения ни на чем не основаны, возвращают Студенцову утраченный покой. Он замечает лужайку в ярком сиянии солнца и спешит из машины в лес, отрывает взгляд от земли и подставляет лицо дыханию солнца. Разомлев от наплыва сладостных чувств, Яков Гаврилович прислоняется к высокой сосне и глядит сквозь ее зелень на небо. Густая синева обвила крону и темными струйками сочится сквозь ветви.
На пригретой солнцем лужайке Студенцову стано–вится хорошо, более спокойно текут его мысли. Успехи его обратили на себя внимание хирургов, и его послали в Москву показать свое искусство столице. Он побывал у Вишневского и Герцена, увидел искусство виртуоза Юдина и призадумался. В одной из клиник ему показали диссертанта из города Перми, врача, удачно прооперировавшего сорок человеческих сердец. Далеко было ему до этих людей. Благоразумие подсказывало, что здесь он первым не будет, лучше вернуться домой. Там его ценят и любят, о его технике и диагностике рассказывают чудеса.
О талантливом хирурге действительно рассказывали много удивительного. Матери ставили его своим детям в пример, и не без оснований: шестнадцати лет он окончил среднюю школу, двадцати трех — институт, десять лет спустя его избрали профессоре»!. Двадцати четырех лет Студенцов женился. По городу передавали его остроты и шутки, девушкам нравился экспромт, произнесенный им на лекции по анатомии. «Ум женщины, — заявил он, — лежит на дне ее сердца». Юношам профессор говорил: «Чувства теплеют на расстоянии, чрезмерная близость губит их. Даже земля становится теплее, по мере того как удаляется от солнца».
Все признали его высокие достоинства, один лишь Ванин ничего не видит и не слышит и призывает его к суду. Уже не за то ли он должен быть наказан, что, послушавшись голоса благоразумия, не остался в столице, а вернулся домой?
Яков Гаврилович все еще стоит на пригретой солнцем лужайке и смотрит сквозь крону сосен вверх, как бы призывая само небо отвергнуть обвинения Ванина. Недавно еще темное, небо сразу бледнеет, из синего становится серебристым… Хорошо в погожий день ступать по обласканной солнцем земле и видеть небо преображенным.
Он снова за рулем, нет прежней тревоги и в помине.
«Я вас слушаю, Самсон Иванович, — уже с большей уверенностью произносит Яков Гаврилович, игриво подмигивая, словно друг его тут, — какие у вас еще обличения? Ах да, этот крен! Что ж, спорить не буду, есть такой грех. Но так ли он велик?»
Пусть укажут ему человека, кто в деле, дорогом его сердцу, легко уступает удачу другим; Ванин скажет, что это зависть, и будет не прав. Эти страдания были известны и тем, чье величие духа стоит вне упрека. Пастер не мирился с успехами Коха, Вирхов отрицал того и другого. Не было мира между Ковалевским и Геккелем, Павловым и Бехтеревым, Мечниковым и Пфейфером. Только тот, кто не внес своего вклада в науку, может спокойно взирать, как другие пытаются обесценить сокровища, подменить истину выдумкой. Суровая критика, нелицеприятная защита должны охранять науку от варваров. Никому не позволено разворачивать насыпи, ломать пути и на зыбком песке строить свои дороги.
Было время, и он позволял покушаться на то, что дорого науке, утверждать идеи, которые никто не приемлет, защищал работы, не разделяя ни самой задачи, ни ее решения. Противники заговорили о его великодушии, об академической терпимости и о многом другом. Поддавшись чужому влиянию, ему пришла мысль написать статью для республиканского журнала и указать в ней на зло, проистекающее от неверия в смелые начинания молодых людей. Статья вышла серьезной и значительной, но в республиканский журнал не попала, все недосуг было отправить ее. Не появилась она и в областном журнале — опять помешали обстоятельства. На конференции сотрудников института статью решили напечатать в стенной газете, но тут подоспели неприятности — в ряде научных учреждений были представлены диссертации, направленные против методов лечения онкологического института, — и о статье забыли.
Нападение извне не застало Студенцова врасплох. Он не мог им позволить покуситься на методы, принесшие столько пользы больным. Ни он, ни его друзья диссертации противников не поддержали, и работы были отклонены. О статье больше не вспоминали, и она лежит в папке исполненных дел.
Отстаивать науку от произвола — это ли, Самсон Иванович, крен?
Студенцов думал, что он подобен океану, великое единство которого раздирают различные течения, бессильные, однако, поколебать его внутреннюю мощь.
Яков Гаврилович спокойно возвращался домой. Ванин был прав, когда сказал: «Ты гений! Как–то даже неудобно себя чувствуешь с тобой. Такое ощущение, как если бы открылась дверь и рядом со мной сел Захарьин или Мудров». Словно не было между ними ссор и обидных упреков, Яков Гаврилович припоминает все хорошее, что когда–либо говорил о нем его друг, все, чем восхищались другие.
Слова эти греют и утешают Студенцова.
Когда Яков Гаврилович пришел на следующий день в институт, его встретил у кабинета заметно взволнованный Михайлов. Он открыл перед директором дверь и последовал за ним. Пока Студенцов снимал пальто, распространяя вокруг себя тонкий запах духов, заместитель, заложив руки назад, прошел танцующей походкой по кабинету и привычным движением взбил свои пышные бакены. Яков Гаврилович, со старательно приглаженными волосами, в свежей шелковой сорочке, тщательно выутюженном костюме, не спеша подошел к столу и опустился в кресло. Прежде всего он протер белоснежным платочком значок отличника здравоохранения в петлице и неторопливо стал протирать стекла очков.
У Якова Гавриловича было много причин чувствовать себя отлично. День начался удачей: ему в бассейне удалось побить собственный рекорд и выслушать по этому поводу одобрение тренера. Начинающаяся полнота серьезно мешала его успехам. Диета и гимнастика помогли ему наконец ускорить заплыв на полторы минуты.