Страница 32 из 76
— Вообще-то нарушаешь, вторгаешься в мое личное пространство.
В словах прозвучало знакомое ему раздражение. Почему она всегда так закрыта для него? Должно быть, подумал он, ее отношение к нему изменилось. Иначе зачем она его позвала?
Самолет приземлился на пять минут раньше расписания. Рудольфо первым вышел из самолета — в этом одно из преимуществ первого класса. Он схватил чемодан и поспешил взять машину. Через минуту он уже летел в такси, прислонившись к дверце и схватившись за ее ручку на случай, если шофер-иностранец неопределенной внешности вдруг резко затормозит. Рудольфо, жителю Нью-Йорка, были хорошо известны странности представителей этой профессии. Любые замечания или изменения маршрута всегда вызывают у них негодование. За годы работы на телевидении Рудольфо понял, что нервы надо беречь, и поэтому никогда не обращал внимания на водителей.
Машина направлялась на побережье, в Шаттерс, курорт в Санта-Монике. Конечно же они застряли в пробке. Бульвар Сепулведа был забит. Всегда одно и то же: Манхэттен, Лос-Анджелес — кругом пробки.
Наконец водитель сумел выбраться на свободную дорогу. Вид знойного пейзажа и безоблачного неба успокаивал, и Рудольфо расслабился. Когда он улетал из Нью-Йорка, там было сыро, грязно и мрачно. Лос-Анджелес же казался раем. Они добрались до поворота на Санта-Монику и поехали на запад по бульвару Пико. Рудольфо регулярно бывал в Лос-Анджелесе по делам и всегда останавливался за городом, Санта-Моника казалась ему более уютной, чем Беверли-Хиллз.
Водитель остановился у главного входа отеля. Рудольфо дал ему двадцатидолларовую купюру, вышел из машины и вытащил свои вещи из багажника. Он прошел мимо швейцара в красивое фойе, которое напоминало о старых фильмах двадцатых годов. После регистрации портье проводил его в номер. Дизайн был выдержан в красочном стиле южной Калифорнии двадцатых годов. Из маленькой спальни и гостиной открывался захватывающий вид на знаменитый пирс Санта-Моники. Конечно, это не дворец, но если ему удастся уговорить Кэсс жить вместе…
* * *
Лос-Анджелес был золотой жилой для женщин, и все они были голодные. Все они хотели его. В свои восемнадцать лет он был совершенно самостоятельным. Чего еще желать здоровому мужчине? С работой, конечно, было непросто. Вытирать столы и драить пол ему не нравилось, но находились и другие занятия. Одним из них было болтаться на Тракадеро в надежде, что ему повезет. Всегда найдется какая-нибудь скучающая домохозяйка, или незанятая актриса, или молоденькая девушка с богатеньким папашей, желающая, чтобы он ее утешил. Все они были готовы помочь ему в обмен на маленькие услуги и немного внимания с его стороны.
Он был молод, хорош собой и опытен. Диплом колледжа и гангстерский подход к делам помогли ему найти путь на самый верх социальной лестницы. Он очаровывал и ублажал всякую женщину, которая могла ему помочь. Любовницы одевали его в самые дорогие, сшитые на заказ костюмы, дарили ему шелковые галстуки и сорочки ручной работы. У него был «ягуар» и вилла на побережье.
Он посещал все важные приемы Голливуда, легко находил общий язык с кем угодно. Даже влиятельные мужчины восхищались им.
Он никогда не позволял себе серьезных отношений с женщинами, хотя они часто не на шутку влюблялись в него. Он научился управлять своими чувствами и мастерски вести игру. Ночи он проводил на приемах, а днем спал.
Такая насыщенная жизнь его устраивала. Спустя год он стал лучшим актером Голливуда. Он мог быть бизнесменом, механиком в гараже, магнатом на Уолл-стрит, мастером по ремонту телевизоров, добрым любящим мужем или хладнокровным, расчетливым любовником. Каждую роль он исполнял виртуозно и талантливо.
Вскоре он понял, чего ему хотелось больше всего, и это была не игра. Он хотел стать звездой, хотел, чтобы мир лежал у его ног. Он будет могущественным, как Брандо, успешным, как Иствуд, и красивым, как Рэдфорд.
Это был Голливуд, а в Голливуде все возможно.
* * *
«Мортон» на улице Мелроуз был одним из самых престижных заведений в Голливуде, особенно по вечерам в понедельник, когда знаменитости являлись сюда размять мышцы и помериться своим звездным величием.
Уже второй понедельник Джеймс Рентрю обедал здесь с Джеком. С самого приема у Турмейнов они, казалось, вознамерились следить друг за другом. Когда они уселись за столик и заказали вино, Кавелли сказал:
— Дочь Роджера настроена очень решительно.
Джеймс пожал плечами:
— А ты ожидал чего-то другого? Она из крепкого десятка.
— У меня сегодня была небольшая встреча с ней в моем кабинете. — Джек натянуто улыбнулся.
— И что? — спросил Джеймс, подняв бровь.
— Скажу только, что следующая пара недель будет жаркой, — внезапно засмеялся Кавелли.
Джеймс почти не улыбался.
— Думаю, ты наконец-то встретил свою пару, Джек. Кэссиди очень решительная, настойчивая женщина. И я бы добавил — очень страстно относящаяся к работе.
Джеймс оглядел Кавелли с восхищением. Он знал, что сорокадевятилетний миллионер, сидящий напротив него, заявил «Уолл-стрит джорнал», что путь к успеху состоит в том, чтобы нанять самых лучших сотрудников и отойти в сторону, наблюдая, как они работают. Это был доступный, понимающий и уважаемый лидер. Насколько мог судить Джеймс, без Кавелли студия не выстоит. Но Джеймс также знал, что работа под началом Джека для Кэсс будет нелегкой.
Официант принес мартини. Джек поднял свой бокал и произнес тост:
— За успешное сотрудничество, мир и взаимопонимание на студии «Колоссал». За процветание Кэссиди.
— Я не сомневаюсь, что у нее все получится, но предупреждаю тебя, Джек, полегче с ней. Если не послушаешь меня, то будешь отвечать не только перед Роджером, тебе придется иметь дело со мной.
В этот момент Джеймс услышал знакомый голос, от которого его бросило в жар. Слева за большим круглым столом рядом с баром он увидел группу мужчин и женщин. Их смех и непристойные выкрики становились все громче, и вскоре к ним кинулся метрдотель. Послышался спор и звук разбитого стекла.
— Ты знаешь кого-то из них? — спросил Джек, который сидел к ним спиной.
— Да. Боюсь, это Джонатан Турмейн, — сердито произнес Джеймс. Он швырнул салфетку на стол и направился сквозь толпу к шумящему столу. Джеймс крепко схватил Джонатана за правый локоть. Сквозь стиснутые зубы он прорычал:
— Именно поэтому твой отец передал «Десмонд» Кэссиди. Неужели ты не понимаешь, что твое дурное поведение отражается на его репутации?
— Да пошел он к чертям! К чертям моего хренового папашу! — хрипел Джонатан. — И к чертям эту Кэсс!
Джеймс проигнорировал оскорбления и быстро вывел молодого человека на улицу. Было уже не так жарко. Он взял машину, дал пятидесятидолларовую купюру водителю и сказал:
— Отвезите этого человека к «Шепоту ветров», за Сансет в Беверли-Хиллз. Доставьте в целости и сохранности и нигде не останавливайтесь. Сдачу оставьте себе.
Джеймс наклонился над задним сиденьем и решительно произнес:
— Еще одна публичная выходка, и тебе конец.
— А что ты собираешься делать? Сказать отцу? — нагло спросил Джонатан, но Джеймс заметил в его глазах страх и растерянность.
Джеймс пододвинулся ближе, так близко, что почувствовал запах алкоголя, и, глядя прямо в лицо молодого человека, медленно произнес:
— Теперь слушай меня. С этого момента все будет, как я скажу. Больше никаких вечеринок, никаких наркотиков и лишних трат. Пора стать взрослым, настало время вести себя ответственно.
Голова Джонатана упала на спинку сиденья. Он зажмурился и с трудом пробормотал:
— Как я могу это сделать?
Его слова задели Джеймса. Он понял, что Джонатан чувствует себя аутсайдером, давно уже выброшенным из дел семьи. Джеймс разглядел под его бравадой обиду. Он выпрямился и засунул руки в карманы: