Страница 52 из 179
После пасмурного утра октябрьское солнце, словно вспомнив о своём последнем осеннем долге, начало заметно припекать. От давно нестиранной шерстяной униформы моих охранников разило потом и мочой, и я был вынужден вдыхать этот мерзкий запах, покуда за последним “комиссаром” не задернулся брезентовый полог кузова. А когда немецкое каре стало расходиться, мне померещилось, что возле машин я узрел своего Фадеича в новеньком ватнике и с коричневой повязкой на рукаве. Если я не обознался, то этот сельский порнограф, как я и предполагал, оказался с оккупантами заодно, и я совершенно правильно поступил, что поторопился от него сбежать.
Вскоре меня посадили в немецкую легковую автомашину и отвезли… в мою прежнюю гостиницу! Правда, вместо доброго старого номера меня впихнули в глухую кладовку с крошечным верхним светом под потолком. Здесь меня продержали два дня, причём первый день я просидел не только без еды, но и без воды, а на все мои попытки привлечь к себе внимание поставленный стеречь меня немец грозился меня застрелить.
На второй день мне принесли вонючую клейкую кашу и дали воды, вскоре после чего препроводили в гостиничный буфет для допроса. Допрос вёл немолодой военный в чине майора. Я повторил, что являюсь сотрудником советского Наркомата финансов, находился в Орле в служебной командировке и намеренно не стал возвращаться, чтобы оказаться в зоне германской оккупации.
На вопрос майора, почему я решил так поступить, я ответил, что являюсь племянником крупного дореволюционного финансиста, имевшего дела в Европе, и другого способа попасть в Европу у меня не оказывается.
Никаких иных подробностей я решил немцам пока не сообщать - пусть думают, что они “освободили” потомка русского капиталиста, который сбегает от ужасов власти большевиков. Всё остальное - моё частное дело, и немцам нечего в него лезть.
Майор поинтересовался, “хочу ли я уехать в Рейх”, на что я ответил, что готов буду это сделать после того, как побываю в Москве, где у меня остались важные документы.
— Вы хотите вернуться в Москву с германской армией?— уточнил майор.
— А у меня, по-вашему, есть другой способ?— ответил я пусть грубовато, но вполне естественно для человека, оказавшегося между двух огней.
Однако немец усомнился в возможности для меня добраться до Москвы с вермахтом:
— Мы подозреваем, что вы можете являться не тем, за кого себя выдаёте. Вы находитесь в призывном возрасте и можете быть русским диверсантом. Почему Сталин не мобилизовал вас в свою армию?
Считать меня диверсантом - это было уж слишком! Услышав такое, я сорвался окончательно:
— Потому что месяц назад я разговаривал лично со Сталиным точно так же, как сейчас разговариваю с вами сейчас! И ненадлежащее обращение со мной может оказаться для вас небезопасным, господин майор. Тем более что у меня - туберкулёз.
Немец ничего не ответил и ушёл, вернувшись вскоре с врачом. Врач осмотрел меня, прослушал и вроде бы подтвердил моё хроническое нездоровье. Тогда я поинтересовался у майора, каковы мои ближайшие перспективы.
Поскольку “допрос” уже считался оконченным, немец неожиданно проявил доброжелательность:
— Я думаю, что поступит решение отправить вас в Рейх, где вы пройдёте фильтрацию. Если вы действительно тот, за кого себя выдаёте, вам будет предложена служба в наших рядах. Возможно, что вас определят в разведывательную школу.
— Отправка в Рейх состоится немедленно?
— Нет, сначала я должен буду доложить о вас своему руководству и услышать его мнение. Кроме того, отправка на запад пока затруднена боевыми действиями под Брянском. Кстати, наши доблестные войска недавно заняли Брянск, взяв в плен целую армию. Примите поздравления!
Я выразил надежду, что германские войска отнесутся к пленённым с гуманизмом, поскольку Германия, на мой взгляд, не должна воевать с народом России. Майор собрался было возразить, но решив, видимо, со мною больше не связываться, в целом с этим доводом согласился. Я же вознамерился по полной воспользоваться его доброжелательностью и обратился с просьбой переселить меня из пыльной кладовки, где трудно дышать, в более приличное место.
На вопрос майора, что именно я понимаю под “приличным местом”, я назвал свой 23-й номер. К моему несказанному удивлению эта дерзкая просьба была удовлетворена: меня отвели в полюбившуюся мне комнату, предварительно переселив оттуда лёгкораненого в руку унтер-офицера по имени Ганс.
Так я вновь оказался в человеческих условиях. Формально я продолжаю оставаться под охраной, однако могу спокойно перемещаться внутри здания гостиницы. Немцы, находящиеся здесь на постое, относятся ко мне нормально. В душе снова есть горячая вода, мне удалось вымыться и постирать вещи. Ближе к вечеру в буфет привезли горячий гуляш, немцы пригласили меня поужинать и даже налили нашей советской водки, оставшейся в здешних закромах. Похоже, с едой в ближайшие дни всё будет в порядке, поскольку на железнодорожной станции оказались неотправленными несколько эшелонов с продовольствием. Местные несколько дней подряд курочили вагоны, но затем немцы взяли станцию под охрану и теперь уверяют, что продуктов там хватит на целый год.
Обо мне немцам известно, что я являюсь “русским гешефтфюрером”, и благодаря этому все они расположены ко мне дружелюбно. Более того, как бы стараясь щадить мои чувства, в моём присутствии немцы сразу же переводят разговор с фронтовых рассказов на какие-нибудь нейтральные воспоминания о фатерлянде.
Всё бы было хорошо, однако мне по-прежнему безумно жаль те несколько сотен “евреев и большевиков”, которых вместо меня позавчера увезли с плаца и которые вряд ли уже вернутся. И ещё - мне становится горестно от всякой мысли о Москве и о моей Землянике, оставшейся там.
Безусловно, я предал Землянику, всё последнее время цинично рассуждая о ней лишь как об источнике оставшихся от дяди паролей и прочих ключей к обозначившемуся у меня богатству. Мысли о золоте затмили во мне любовь, которая, как я теперь понимаю, не была, наверное, особенно сильной, хотя и оставалась единственной. Богатство, деньги, власть - всё это страсти настолько более могучие, что любовь проигрывает им, увы…
Я допускаю, что прежнее чувство вполне может ко мне вернуться, но произойдёт это лишь тогда, когда, получив деньги, я окончательно успокоюсь, либо после разгромного провала моей авантюрной идеи, когда я успокоюсь уже по другому поводу и попытаюсь вновь стать обычным человеком. Только вот сохранится ли то чувство, не сделает ли меня предстоящий отрезок жизни совершенно другим, отныне неспособным уступать и сострадать?
Печальнее всего думать о том, что Земляника помнит меня прежним и надеется на проявление чувств, которые из меня ушли. Я бы очень много отдал за возможность сообщить ей о произошедших со мною переменах, чтобы не находиться в положении обманщика, но - увы!- даже если представить, что я оказываюсь в Москве, то с целью получить нужные мне сведения я буду вынужден продолжать убеждать её в том, что у нас всё идёт по-прежнему. Выходит, что даже там, где я просто обязан проявить честность, я обречён на неправду…
Настроение делается препоганым, поэтому отправляюсь спать.
11/X-1941
Моя жизнь “почётного арестанта” в офицерской гостинице продолжает понемногу налаживаться. Завтракал с немцами в буфете. Отношение ко мне всё ещё сдержанное, но доброжелательное. Еда была царской - варёные яйца, жареный бекон и даже натуральный кофе, которого я не пил с середины лета. После объявления войны кофе исчез из московских гастрономов значительно раньше, чем были введены продуктовые карточки. Правда, его продолжали подавать в театральных буфетах и некоторых кафе, и мы с Земляникой специально собирались в августе побаловаться свежесваренным кофе в коктейль-баре на Тверской - однако из-за постоянных авралов в наркомате я так туда и не собрался…
Очень плохо, что здесь совершенно нечего читать. Имевшиеся в гостиничном “красном уголке” книги и газеты новые жильцы выбросили - а напрасно, ведь кроме пропагандистской литературы там были Роллан и Драйзер. Чтобы не умереть от безделья, буду упражняться в философствованиях и самокопании.