Страница 152 из 179
Тогда Алексей вспомнил, что у него всё-таки имеется вещь, принадлежащая Петровичу,- автомат ППШ. Поэтому в память о боевом друге и просто о прекрасном и верном человеке он вновь взялся за лопату, чтобы вырыть-выдолбить небольшое углубление в бетонном ложе канала, раскрошённом миной. Cделав это, он бережно опустил туда автомат и засыпал обратно чистым песком.
Затем он вернулся в сад, в котором из-за надвигающихся сумерек уже было темно, чтобы поискать сохранившиеся на ветвях знаменитые яблоки. Он непременно хотел найти яблоки не упавшие на землю, а задержавшиеся вопреки законам природы на полуоблетевших деревьях. Не без усилий обнаружив и сняв с растрескавшихся ветвей два именно таких - спелых, ароматных, каждое размером с мяч,- он отнёс и положил одно Петровичу, а другое - Шамилю.
Прощай, Альмадон! Ты приютил, дал надежду, а ныне отпускаешь в скитание, становящееся вечным!
*
После разгрома Альмадона Алексей находился в положении, которое обычно описывается пусть избитой, но совершенно точной формулировкой - когда живые завидуют мёртвым.
У него не было ни денег, ни документов, ни мобильного телефона, ни даже обуви и одежды - кроме тех, что оставались при нём, порванные и перепачканные кровью друзей. В таком виде нельзя было прийти даже в близлежащий глухой хутор - задержание и арест последовали бы незамедлительно.
Теперь во всём огромном мире лишь трое людей могли ему помочь: Мария, Катрин и Борис. Но Мария и Катрин находились далеко за границей, попасть куда теперь не было ни малейшего шанса. А перед тем, как объявляться у Бориса, он должен был каким-то образом достичь Москвы, в которой также бы был обнаружен и схвачен.
Но даже если предположить, что некоторым счастливым стечением обстоятельств его данные стёрты из памяти столичных видеоанализаторов и полицейских ориентировок, то кому, по большому счёту, он теперь нужен - без средств, без документов и какой-либо надежды? Кому способны помочь его знания и талант, которые объективно существуют, могут приносить пользу, однако никем и никогда не будут признаны? И кому, как уже много раз выяснялось, пригодится его человеческая сущность - яркая, живая, неповторимая, но зависшая, словно одинокая звезда, над бездной мирового чванства и безумия?
Тем не менее оставаться в этих местах было поступком ещё более безумным. Требовалось куда-то уходить.
Прежде чем отправиться в дорогу, Алексей решил дождаться рассвета, чтобы отыскать на продолжающем стлаться горьким дымом пепелище Альмадона что-нибудь, что могло пригодиться в предстоящих скитаниях - несгоревшие документы, деньги или остатки вещей. Для этого он расположился заночевать в окрестной роще, однако вместо сна в голову лезли бесконечные мысли о неразумности жизни и всего с ней связанного.
В самом деле, рассуждал Алексей, появление на свет человека с его жаждущим познания разумом и неповторимым миром совершенно не означает, что человек сможет в имеющемся мире укорениться. Чтобы жить в нём, необходимо быть с рождения опутанным миллионами его нитей, отношений, справок, рекомендаций, знакомств и невесть чем ещё, что общество заставляет людей вырабатывать и копить на протяжении всего их жизненного пути как главнейший капитал. Однако если произойдёт сбой, если твои файлы случайно окажутся стёртыми, или же в силу каких-то обстоятельств ты сам захочешь переписать их по новой - то всё, считай, пропало, твоё бытие летит в тартарары. Выходит, что человек в современном мире - не просто раб обстоятельств, но и раб чужих знаний и представлений о себе самом. Стоит эти знания и представления обнулить - и личное бытие сразу же перестаёт быть объективным, лишается возможности проявлять себя, перестаёт существовать.
И его случай - лучшее тому доказательство.
Он, Алексей Гурилёв, успешно существовал в этом мире ровно до тех пор, пока в силу известных обстоятельств был неразрывно связан со швейцарскими векселями. Но как только он, влекомый личной идеей справедливости, попытался эту связь, показавшуюся ему порочной, хоть как-то изменить - то все его возможности и влияния были немедленно обнулены, и теперь для него нет места на земле. Его нынешнее положение даже хуже, чем у несчастной Агнежки из Данакиля, просившей спасти свой золотой крестик,- у той, по крайней мере, сохранялась надежда быть замеченной свыше. У него же подобной надежды нет - значит, выходит, что и нет его. Есть лишь две тени: он сам и его неуловимый след, скользящий по земле, когда он в лунном тумане подыскивает очередное зыбкое пристанище.
С другой стороны - вот он опустился на траву и лежит на ней, влажной от росы, наблюдая за луной, медленно продвигающейся сквозь верхушки деревьев. Он по-прежнему здоров, полон сил и даже знает без малейшего сомнения, что с восходом утреннего солнца смертельные обида и горечь отгремевшего дня начнут постепенно ослабевать, а некоторое время спустя и вовсе сделаются простым фактом истории, заняв в его личной историографической шкале скромную позицию где-нибудь в промежутке между седьмым конгрессом Коминтерна и вводом войск в Рейнскую область.
Так и не разобравшись с собственным бытием, Алексей с первыми лучами поспешил на ещё не остывшее пепелище, чтобы в гарантированном одиночестве - ведь рано или поздно сюда обязательно заявится полиция - высмотреть себе что-нибудь для предстоящей дороги.
Однако поиски не результатов принесли - в огненном мешке сгинуло всё, что могло гореть, даже металлические предметы оплавились, изогнулись или лопнули. Ни документов, ни денег - только битый кирпич, обгоревшие провода и чёрная от гари посуда.
Единственной полезной вещью, которую Алексей смог обнаружить, был потрёпанный шерстяной свитер Шамиля, забытый на прожилине забора и потому не пострадавший от огня. Свитер будет как нельзя кстати - во-первых, согреет в непогоду и в ночные часы, уже по-осеннему холодные, ну а во-вторых - спрячет от посторонних глаз следы крови на рубашке.
На всякий случай Алексей, насколько мог, замыл кровяные пятна водой из небольшого родничка, который после недавних дождей пробился в распадке неподалёку, затем подсушил одежду и отправился в путь.
Ибо когда миновал первоначальный шок, Алексей вспомнил, что в мире существует, по меньшей мере, один человек, способный на деле оказать ему поддержку - это инвалид Ершов из-подо Ржева. Ну а если он доберётся туда, то найдёт там же и сестру-хозяйку Матрёну с базы отдыха, и егеря, которые вполне могут его помнить и если что - не дадут впустую пропасть. Понятно, что попадаться в руки тамошней полиции в третий раз нельзя, это будет означать погибель верную, равно как и нельзя допустить, чтобы о его приезде разузнали местные бандиты. Долго возле Ржева не протянешь, но появиться там и отлежаться неделю-другую - возможно вполне.
Так Алексей принял решение возвращаться туда, где для него всё однажды как закончилось, так и началось. Памятуя о первой части свого путешествия через Украину, он вновь решил воспользоваться автостопом - тем более что других вариантов попросту не существовало.
Чтобы не привлечь внимание полицейского наряда, который вскоре действительно на сгоревшем хуторе объявился, он несколько километров скрытно шёл по лесополосе, после чего, заприметив глубокую и протяжённую балку, решил продолжить движение по её продолу.
Но не успев спуститься в балку, Алексей услышал сверху лёгкий шум от движения по высохшей стерне, а следом - негромкое ржание. Подняв глаза, он обомлел - к нему спускался невесть откуда взявшийся жеребец Аргамак, которого начинал было объезжать Шамиль.
— Молодец, Аргамак! Сбежал, значит! Не дал себя потравить, успел выскочить из левады!
Жеребец, почуяв ответное внимание, подошёл к Алексею вплотную. Он был без сбруи и седла, а в его огромных чёрных глазах можно было прочесть бесхитростное недоумение по поводу того, что сотворили люди с его лошадиным домом.
— Что ж мне с тобой делать? Тут тебе оставаться нельзя, погибнешь…