Страница 121 из 179
От крепкого жара, сохранявшегося в дубовых углях, по краям бумаг немедленно занялось пламя, наперегонки выстреливая длинными багровыми языками, и уже мгновение спустя сертификаты величайшего в человеческой истории богатства, по невероятной прихоти судьбы собранные в одно время и в одном месте, вспыхнули, словно порох, и весело затрещали в разгорающемся огне.
Алексей в неподвижности замер возле камина, не пытаясь отдалиться и защитить себя от нарастающего жара, и кровавые отблески огненных языков, соединившихся в безрассудном и безжалостном галопе, тревожными и печальными всполохами заплясали на его одежде, лице и волосах.
Воцарилось страшное молчание. Все, кто находились в зале, обездвижено застыли, словно превращённые ударом вышнего гнева в соляные столпы. С окаменевшими недоумением во взгляде и вопросами на губах, с вытянутыми шеями, опущенными головами, кто - с простёртой рукой, а кто - с полузависшим в наклоне корпусом, все они были одинаково бледны, беспомощны, казались разочарованными безмерно и обманутыми навсегда. Хуже других смотрелся консул, который до последнего момента провидчески не желал доставать из своего чёрного портфеля эти роковые бумаги,- он выглядел совершеннейшим покойником, но покойником не обычным, а с глазами, горящими неистовым адским огнём.
Лишь одинокий Алексей, обжигаемый крепким жаром, обильно идущим из камина, и оттого вынужденный понемногу отступать назад, оставался на этом фоне человеком живым и сохраняющим готовность к новым поворотам.
В потрясающей тишине скрипнул и громко выдохнул механизм часов, затем пронзительным фальцетом пропел четырёхчастный “виттингтон”, вслед которому грянули двенадцать мерных ударов часового колокола.
Когда часы закончили отбивать полночь, публика понемногу стала приходить в себя.
— Что вы наделали! Зачем?— спросил у Алексея французский дипломат, до этого державшийся в стороне.
Алексей решил оставить его вопрос без ответа, поскольку ему хотелось знать, что думает и что скажет Шолле. Однако банкир, продолжавший стоять неподалёку, выглядел равнодушным, и даже в момент, когда взгляд Алексея пересёкся с линией его глаз, не послал ему ни малейшего знака.
— Он вырубил главнейшие кирпичи из фундамента всего дома,— послышался со стороны чей-то опечаленный комментарий.— Интересно, а можно как-либо вернуть ситуацию назад?
— Ничего не выйдет,— последовал ответ.— Если бы он сжёг акции после полуночи, то можно было декларировать уничтожение в результате несчастного случая. А так - он метнул их в огонь в последние минуты, когда продолжал являться их неоспоримым владельцем.
— И что же из этого следует?
— Из этого следует, что он отменил все инвестиции и транзакции, сделанные посредством векселей, пребывавших в Русском Фонде.
— То есть лишил нас весьма многого, а сам - остался при своём?
— Увы, совершенно верно. Не следовало же так спешить!
Алексей подумал, что если уж кто и спешил, то точно не он, а та неведомая сила, которая, выходит, простёрла и над ним своё незримое покровительство… Если это было так, то становилось очевидным: мировые активы или, по крайней мере, значительная их часть возвращались от оставленных с носом американцев к нему, к Алексею Гурилёву, чтобы положить начало какой-то очередной мистерии. Возможно, судьба выбрала и возвысила его, сделала князем мира и вооружила необходимыми средствами как раз для с той целью, чтобы он мог воплотить идеи и прожекты, столь предусмотрительно изложенные ему накануне друзьями герцога. Или - как знать?- она задумала с ним что-то иное, ещё более блестящее и грандиозное?!
— Скажите, Франц,— Алексей поспешил прервать молчание и обратился к банкиру,— это правда, что первоначальные векселя сохранили свою силу?
— Да, для большей части векселей это верно,— ответил Шолле, не поднимая опущенных век.— Вы же успели их подписать!
“Отлично. Но почему тогда я обязан следовать по путям, которые кто-то другой для меня предначертал? Почему мои намерения по-прежнему определяются возгорающимся внутри меня азартом, жаждой богатства и власти? Ведь подобные чувства если и были свойственны мне в прежние годы, то точно были ничтожны и ничего не определяли. Начитавшийся книг, я называю этот внутренний диктат “рукою судьбы”, хотя, скорее всего, это никакая даже не судьба, а моя собственная порочность и жадность! Хорошо бы проверить!”
Алексей ещё раз повторил внутри себя эту мысль - и вполне довольный её положительным воздействием на собственное состояние, поднял с дальнего края стола папку с исходными векселями.
— Зло надо уничтожать,— процедил он сквозь зубы.— Начну-ка с себя!
И спустя мгновение папка со старыми французскими векселями разделила в камине судьбу предыдущей.
Уничтожение огнём первородных векселей увидели все, однако на этот раз панического оцепенения не случилось. Под треск пергаментов, лопающихся в пламени, продолжились разговоры, суетный шум и шарканье шагов.
— Теперь он не просто вырубил камни, а выкопал яму под доброй половиной фундамента,— вновь послышался сбоку знакомый голос.— Что-то будет теперь?
— Что-что! Завалится всё!— прозвучало в ответ.
— Возможно, существуют способы договориться, чтобы игроки продолжали считать структуру ключевых капиталов незыблемой?
— Вчера подобное было возможно, однако сегодня - не выйдет ничего!— ответил третий голос.— Молодых хищников, желающих занять освободившиеся ниши, вмиг сбежится предостаточно, а высочайшая цена приза с ходу убьёт любые попытки регулирования!
— Как же тогда следует поступать нам?
— Следует жить спокойно и не волноваться по пустякам!— совершенно неожиданно и громко, на весь зал, зазвучал стальной голос старой княгини.— Я полагаю, что ответственные финансисты быстро устраняет образовавшиеся изъятия.
— Вы считаете, что подобное возможно?— поинтересовался у княгини оказавшийся рядом с ней добродушный и простоватый дипломат из Словакии.
— По меньшей мере для Ротшильдов нет нерешаемых задач,— спокойным тоном ответила та, поднимаясь со своего насиженного кресла.— Кстати, господин Гурилёв, моё приглашение для вас встретиться с Ротшильдами на предстоящей неделе по-прежнему остаётся в силе. Я не шучу.
— Благодарю вас,— ответил княгине Алексей, на глазах бледнея.— Но для меня эта встреча вряд ли теперь будет иметь какое-либо значение.
Алексей начал ощущать нарастающую слабость, сопровождаемую непреодолимой нервной дрожью в коленях. Стоять на ногах становилось всё трудней. Немного подождав, когда разочаровано разбредающаяся публика начнёт втягиваться в коридор, выводящий в парадную половину, он присел на край кресла, оставленного старой княгиней. Ноги крутить перестало, однако взамен в голове немедленно возникла чудовищная тяжесть и зазвенело в ушах. Беспримерным усилием удерживая себя от соблазна отключиться, Алексей дождался, пока помещение не будет покинуто почти всеми, за исключением слуг и официантов, после чего поднялся и побрёл, шатаясь, к выходу.
Что было дальше - он не помнит, поскольку споткнулся о складку ковра и загремел наземь. Не успев вскрикнуть от боли, Алексей зажмурился, приготовившись принять удар вскипающего вала горечи и позора,- однако так и не дождавшись этого соединённого удара, потерял сознание.
*
Из окна струился спокойный и тёплый солнечный свет. Некоторые лучи били прямо в старое стекло, рассыпаясь на мелких выщерблинах и сколах яркими бенгальскими брызгами, в то время как другая их часть, соприкоснувшись с густой листвой плюща, тянущегося по отвесу вверх, наполняла комнату жёлто-зелеными мазками продолжающейся жизни.
Под потолком, словно не желая прекращать спора с солнцем, продолжала гореть старинная, но тщательно вычищенная люстра с причудливыми рожками, напоминающими головы грифонов.
Алексей понял, что просыпается, однако решительно не мог определить, где он находится, в какой связи он здесь и что происходило накануне.