Страница 120 из 179
“Причём похоже, что эта петля не снята с Германии до сих пор”,— подумал Алексей, вспомнив, как во время одного из разговоров Борис рассказывал о существовании каких-то таинственных обязательств Германии перед Америкой, которые и поныне не позволяют ей проводить самостоятельную политику.
Он отодвинул бумаги, выпрямил спину и произнёс:
— Акции, выпущенные в связи с “планом Юнга”, я подписывать не стану.
— Что случилось?— спросил американский консул.
— Этот план, открывший дорогу Гитлеру и породивший самую чудовищную из войн, финансировался русскими деньгами, оставленными на Западе царём Николаем для совершенно других целей,— Алексей старался говорить максимально спокойно, но громко, словно делая публичное заявление.— Швейцарские поверенные добросовестно заблуждались, инвестируя их в “план Юнга”, поскольку они не могли знать его истинных целей и предстоящих последствий. Теперь же, когда нам всем доподлинно всё известно,- мне, как официально признанному правообладателю царского Фонда, предлагается задним числом эти решения утвердить и узаконить. Однако учитывая, что мой доверитель - последний русский император - никогда бы подобных решений не одобрил, то я также эти трансферы не подпишу!
Чтобы у окружающих не оставалось сомнений в его решительности, Алексей со стуком припечатал авторучку к крышке стола со струящимися под слоем лака тончайшими вставками из вишни и вяза, и откинулся на спинку кресла.
Напольные часы у стены показывали, что до полуночи остаётся ровно пять минут.
Приутихший было зал неожиданно ожил, наполнившись шёпотом и шумом шагов. Алексей увидел, что к нему вновь возвращается Шолле, за минуту до этого отошедший для беседы группой дипломатов из Центральной Европы. Он явно хотел что-то сказать, однако американский консул не позволил ему приблизиться.
— Подписывайте, господин Гурилёв, и не устраивайте политического шоу!— сквозь зубы процедил он, с трудом сдерживая ярость.
— Я не буду подписывать,— твёрдо и спокойно ответил Алексей.
— Защищаете вашего жалкого императора, которого при жизни никто не жалел и чью смерть никто не оплакивал?— вмешался канадец.— Сегодня в России это модно, о да!
— Речь идёт не о царе Николае и даже не о “плане Юнга”,— спокойно ответил Алексей.— Просто я, будучи ответственным поверенным, обязан предметно во всём разобраться.
— Разбирайтесь же!— со злостью выговорил канадец и отвернулся.
— Можете вести себя как хотите,— вновь обратился к Алексею американский консул.— Однако знайте, что если вы будете продолжать упорствовать, то в этом случае мы применим одобренную Конгрессом поправку Амбера-Глума, устанавливающую защиту американских компаний от недобросовестных зарубежных акционеров.
— И в чём же будет состоять такая защита?
— Мы аннулируем ваши права на акции.
— Такое невозможно, поскольку это - незаконно.
— Не спорьте со мной, молодой человек! Америка сама решает, что законно, а что - нет, когда речь идёт о её финансовой системе, на которой держится мир!
— Но насколько мне известно, существует универсальный международный принцип, по которому никто не вправе нарушать и искажать законы страны, в данном случае Швейцарии, из юрисдикции которой в вашу страну были произведены добросовестные инвестиции. Кроме того, поскольку я начал подписывать документы до истечения законного срока, то в случае возникновения недоразумений этот срок должен быть продлён.
— Cher ami,— послышался голос Шолле,— не спорьте с ним! Остающиеся бумаги можно быстро подписать одним пакетом. Я сейчас изготовлю бандаж, а офицер юстиции сделает заверение…
— Не надо ничего делать!— громко и грубо прозвучал голос канадского дипломата.
— В самом деле, можно ведь и не торопиться,— неожиданно решил сменить гнев на милость почётный консул США.— Ведь вся эта церемония с подписанием - не более чем дань традиции. В нынешнем мире всё давно решено и определено на многие годы вперёд!
— Вы в этом уверены?— спросил Алексей.
— Разумеется!— ответил консул-банкир.— С тех пор как человечество преодолело историческую дикость, так есть и так будет всегда!!
Тем временем протиснувшемуся к столу Шолле всё же удалось проворно собрать акции в папку и перетянуть самоклеющейся лентой. А министерский представитель, держа в руке специальный компостер, продавливающий и закрепляющий с помощью фольги особую печать, встал наизготовку, чтобы в остающиеся до полуночи минуты произвести заверение подписи, которая то ли ничего не решала, то ли, напротив, решала всё.
Увидав эти приготовления, американский консул был вынужден в очередной раз подобреть и улыбнуться, из чего напрашивался вывод, что всевластие поправки Амбера-Глума, вероятно, не столь уж сокрушительно и абсолютно. Однако чтобы никто не подумал, что он мог блефовать, американец сразу же после улыбки, изобразив слащавое безразличие и одарив Алексея покровительственным взглядом, равнодушно произнёс:
— Подписывайте.
Алексей взялся за перо и поднёс руку к тому месту на перекрестье бандажа, где ему надлежало поставить единственную роспись.
Он пристально взглянул на острый край искусно украшенного тончайшей сканью платинового пера, где в тонком капилляре застыл столбик чернил, готовых разбежаться по бумаге узором его автографа, которого все собравшиеся в этом зале ждут с нескрываемым и жгучим волнением, словно явления мессии. Один миг - и его подпись сделается историей, разорвав поток времени на “до” и “после”.
И уж не ради ли этого непостижимого и отчаянного момента, когда стрелка часов застыла в минуте от роковой последней цифры, проходила его предыдущая жизнь, ведомая чьей-то невидимой и неодолимой рукой? Не успел добыть векселя в сорок втором - пожалуйста, нате! Неведомая надчеловеческая сила, годом раньше отправившая на тот свет Тропецкого и погубившая Фатова, затем усыпила и его, чтобы спустя семьдесят лет вернуть к жизни, вбросить в новый круговорот, помочь не погибнуть в первые отчаянные дни, выйти невредимым из последующих переделок - и всё во имя того, чтобы сегодня в этом странном дворце, в самом центре земного рая, за минуту до свершения столетнего срока действенности он зачем-то засвидетельствовал бы своей подписью дела, давно ставшие субстратом для миллионов других дел и событий!
При этом странно даже не то, что его величают графом и признают его довоенный французский паспорт,- непонятно зачем эта его подпись нужна вообще, если по прошествии стольких лет никто не покушается и не оспоривает результаты? Или кто-либо страстно желает, чтобы он принял на себя ответственность за сопровождавшие вековую судьбу векселей обманы, предательства и войны, за обогащение непричастных и унижение невиновных? Переложить лично на него чужие грехи - желание глупое и пустое, поскольку он, как известно, не верит ни в рай, ни в ад, готов претерпеть любую физическую боль, твёрдо зная, что никакая боль не может быть бесконечной; у него нет семьи, нет близких, и он готов преступить, если будет нужно, порог бездны в любой момент. А может быть - всё же прав Сартр: quand on vit, il n’arrive rien [пока живешь, ничего не происходит (фр.)]? То есть происходить нечто действительное будет именно сейчас, когда он достиг всего, чего хотел, и со спокойной душой готов размашистым жестом шириною в жизнь подтвердить или отменить историю?
— Подписывайте!— повторил американец. На этот раз его голос уже не был по-показному равнодушным, а звучал повелительно и грозно.— Подписывайте немедленно! У вас же нет выбора!
В последних словах консула Алексей уловил едва различимую ноту нерешительности. Эта нерешительность вряд ли была заметна для окружающих, но для него самого она сделалась решающим подтверждением внезапно родившегося желания проверить формулу Сартра.
— Выбор всегда есть,— ответил Алексей, и поднялся из-за стола.
Молниеносным движением он разорвал бандаж, вытащил из папки всё содержимое, перетряхнул его, ещё раз вглядываясь в бесконечные титулы и цифры, после чего резко, словно собравшись бить наотмашь, развернулся - и без сожаления отправил бумаги в камин.