Страница 12 из 17
Самарин поднялся, накинул халат и двинулся на кухню. Только сейчас он сообразил, что его абсолютно не тянет на выпивку.
– Вот черт, – подумал он, – я что же, за два дня стал другим человеком? Перепрограммировал меня его сиятельство, что ли?
Антон открыл холодильник, с недоумением посмотрел на стоящую на полке поллитровку и захлопнул дверцу.
«У тебя появилась возможность обрести цель в жизни, – пробудился вдруг внутренний голос. – Не упусти ее».
«Хорошенькая цель, – возразил Антон. – Сражаться с ветряными мельницами? Как там сказал Муравьев – стереть эту заразу с лица Земли? Бред ведь, отчаянный бред. Тоже мне, охота за привидениями. Драконоборцы хреновы, действительно можно рехнуться. К чертям – я еще не пропил мозги, хоть и упорно старался. А для того чтобы пойти воевать невесть с кем и невесть за что, мозги должны быть набекрень».
«Ой ли, – не унимался внутренний голос. – Так уж и набекрень. Из того, что ты чего-то никогда не встречал, вовсе не следует, что этого «чего-то» не существует. Представления людей об окружающем их мире постоянно меняются».
«Да, меняются, но не до такой же степени. К тому же меняются неспроста, а под давлением фактов и твердых доказательств. Мне же предлагают поверить в черт-те что, основываясь на неких мистических данных, на неведомой и якобы засекреченной древней информации. Абсурд же, явный абсурд. Да и зачем мне это, в конце концов?»
«Тебе дают шанс».
«Шанс на что? – рассердился Антон. – Попасть в палату для умалишенных? Спасибо большое, перспектива прекрасная, лучше уж от цирроза печени сдохнуть, чем от сульфатов, или чем там потчуют психов. На моем месте ни один здравомыслящий человек не согласился бы».
«Непременно бы согласился. Только не так это легко для здравомыслящего человека – оказаться на твоем месте».
Антон закурил и с тоской посмотрел в окно. Снаружи было сумеречно, ранний ноябрь рвал последние листья с гнущейся на ветру березы, накрапывал мелкий дождь, и вдали, на проспекте Просвещения, уже зажглись первые фонари.
«А ведь ты, похоже, уговорил меня, приятель, – криво улыбнулся Антон своему невидимому второму «я». – Наверное, уговорил потому, что ты прав, – меня, в моем положении, человеком здравомыслящим не назовешь».
На этот раз граф жестом пригласил Антона не в давешний кабинет, а в гостиную. Там за массивным дубовым столом сидели трое мужчин.
– Знакомьтесь, господа, – улыбнулся Муравьев. – Это Антон, о котором я имел честь говорить с каждым из вас. Станет ли он нашим, зависит во многом от того, как закончится сегодняшняя встреча. Посему это зависит и от вас, господа.
Самарин подошел к столу и по очереди пожал руки присутствующим.
– Артем Сильвестрович, можно просто Сильвестрыч, – улыбнувшись, представился коренастый мужик лет сорока с загорелым, будто дубленным на солнце лицом. Моряк в нем распознавался сразу, даже если не принимать во внимание якорь, наколотый на тыльной стороне ладони.
– Голдин, – назвал себя сидящий справа от Сильвестрыча парень, с виду Антонов ровесник. Голдин казался субтильным, даже хрупким. У него были ухоженные, с длинными гибкими пальцами руки и нервное породистое лицо с узким прямым носом, высоким лбом и тонкими, почти бесцветными губами.
– Наше вам, – скороговоркой пробормотал неопределенного возраста мужичонка с вислыми усами и аккуратно зализанной на лысину единственной прядью волос. – Очень, тык скыть, приятственно лицезреть. Знакомцами, стало быть, будем.
– Прошу вас посерьезней, Косарь, – строго сказал Муравьев, – шутить потом будете. Обожает сыграть роль сельского дурачка, – прокомментировал он, повернувшись к Антону. – Не обращайте внимания, от такой головы, как у сего, с позволения сказать, пейзанина, никто бы не отказался.
Мужичонка открыл было рот, явно собираясь возразить графу, но тот резко вскинул ладонью вперед руку. Косарь осекся и смолчал.
– Достаточно, господа, – бросил граф. – Садитесь, Антон, разговор нам предстоит долгий. Я буду рассказывать, а вы, если что-нибудь непонятно, – сразу спрашивайте, договорились? Если я не смогу ответить, непременно поможет кто-либо из этих господ.
Антон сел на свободный стул между Косарем и Голдиным и приготовился слушать.
– Я происхожу из старинного дворянского рода, – приступил к рассказу Николай Иванович. – Начинаю с этого потому, что моя семья имеет к предмету нашей беседы самое непосредственное отношение. Мой прапрадед граф Алексей Тихонович Муравьев был для своего времени весьма просвещенным человеком. Он увлекался историей, водил знакомство с Соловьевым, Ключевским, Костомаровым, его библиотека была одной из самых богатых в России. Также был он человеком весьма и весьма состоятельным. Свое состояние Алексей Тихонович, разумеется, завещал наследникам, и цена оного состояния зело была велика. Однако после смерти прапрадеда выяснилось, что изрядную часть своих денег он отделил и поместил в некий, выражаясь современным языком, фонд, о котором в официальном завещании не упоминалось. Права на эту часть наследства оговаривались отдельным документом, содержание которого хранилось в тайне от всех, кроме самого наследника и душеприказчика. Помимо денег, сия особая часть включала в себя некие бумаги, содержание которых также не подлежало огласке. Отдельно был оговорен порядок наследования: владельцами и распорядителями фонда надлежало быть старшим сыновьям в каждом поколении. Посему сегодня я, последний из графской семьи по мужской линии, фондом, равно как и документами, владею безраздельно. Это про них я говорил во время наших прошлых бесед. С их копиями вы сможете ознакомиться, когда пожелаете, а пока что прошу еще какое-то время верить мне на слово.
– Если кому-нибудь и можно верить на слово, так это графу, – тихо сказал Голдин.
– Ну что ж, спасибо. Продолжим. Мой прадед, граф Павел Алексеевич, эмигрировал в начале двадцатого века во Францию так же, как многие русские дворяне. В отличие от большинства из них, впрочем, прадеду удалось забрать с собой достаточно средств, чтобы обеспечить членам своей семьи жизнь, достойную их положения. В частности, упомянутый мною фонд задолго до революции был почти полностью переведен за границу. Большая часть библиотеки, к сожалению, погибла или была утеряна, но семейный архив, о коем речь шла ранее, прадеду удалось забрать с собой. Так что после его смерти владельцем стал мой дед, а после него – мой отец, граф Иван Николаевич. Отец родился во Франции, где и прожил всю жизнь. В пятьдесят втором он вступил в брак с моей матерью. Я родился в Париже в пятьдесят пятом и был единственным сыном в семье, а моя старшая сестра Натали – единственной дочерью. Наш отец скончался, когда мне исполнилось два года, а Натали – три, посему нас обоих воспитывала мама, графиня Людмила Михайловна.
Муравьев прервался, поднес к губам бокал с водой, сделал пару глотков и продолжил:
– Мне исполнилось одиннадцать лет, когда мама исчезла. Это случилось в январе шестьдесят шестого. Я отчетливо помню тот вечер. Мы жили в большом доме на Монмартре, полном прислуги, и к нам как раз приехали гостить родственники по материнской линии из Льежа. Был ужин при свечах, Натали читала стихи, потом музицировали, мама прекрасно играла на пианино. Разошлись по комнатам за полночь. А наутро графиня не вышла к завтраку. Прислуга, отправившаяся ее будить, подняла крик, и мы с сестрой бросились в мамину спальню. Там все было перевернуто вверх дном, словно, с позволения сказать, после обыска, самой мамы в комнате не оказалось, а вместе с ней исчезли наличные деньги и фамильные драгоценности. Посреди спальни на полу лежала навзничь отвратительная мертвая старуха. По виду судя – нищенка-клошарка, ночующая под мостом через Сену. Ее никто не знал, и только Эмме, экономке, казалось, будто она видела похожую старуху поодаль, когда запирала на ночь ставни. Нечего говорить, вскоре в дом пожаловала полиция. За дело взялись лучшие парижские сыщики, но мою бедную маму так и не нашли. С тех пор прошло сорок лет. Да, сорок лет, – медленно повторил граф и потянулся к бокалу с водой.