Страница 45 из 49
На Хомутова навалились. Он почувствовал жесткие руки и тяжелые сапоги, топтавшие его тело. Напрягся, крутнулся под этим тяжелым душным клубком, уперся лбом в чей-то мягкий живот, рывком саданул головой. В тот же миг чем-то тупым, очевидно прикладом, огрело по затылку. Хомутов откинулся, обмяк, и перед ним каруселью закрутились купола церкви…
— Ефим… Барташ!..
Барташа близко не было…
ГЛАВА VI
Вечером пришел Харистов. Сняв шубу и скромно положив ее на пол возле входа, дедушка опустился на табуретку. Елизавета Гавриловна моментально взболтала в макитерке муку с яйцом, чтобы угостить гостя пресными блинчиками. Семен, участвовавший вместе с Лукой в разоружении фронтовиков на Камалинском тракте, виновато ожидал объяснения цели прихода.
— Нехорошее казаки задумали, — внимательно поглядывая на Семена, сказал Харистов. — Плохо, когда русский человек русского бить начинает.
Семен тяжело вздохнул, помялся.
— Да, видать, промашку сделали. И чего было нам за офицеров ввязываться. Все едино на казака чертом глядит, вроде ты ему закром зерна должен, а отдавать не хочешь.
— Надо молодым поперек дороги столбы не класть, Семен Лаврентьевич, — Посоветовал Харистов, они по свету больше нашего поездили, с Добрыми людьми встречались, за три года ума много набраться можно, слушать молодого не вредно…
Семен, не противореча, слушал, качал головой в такт словам деда: все это было ясно, все было оговорено и с Мефодием и с Махмудом в долгие ночи. Только слаб был характером Семен, он боялся резких утверждений, ссор и ценил мир и спокойствие превыше всего. Не желая браниться с соседом — отправился задерживать фронтовиков, не желая навлекать гнев атамана и того же хорунжего Самойленко, он только что перед приходом деда собирался идти на пост в повстанческую заставу.
Мир привычных понятий внезапно рушился. Силы быстро размежевывались. И Семен Карагодин не нашел еще своего места, не определил себя во внезапно вспыхнувшей борьбе.
Понятно, что иногородние поднялись на защиту революции. Но почему на стороне бондарей и сапожников очутились казаки — Семену не совсем было понятно. Вряд ли мог разрешить эти сомнения старый дед Харистов, обнаруживший в столкновении одну истину, что «нельзя русскому бить русских».
— Что же делать, папаша? — спросил Семен, пытливо вглядываясь в невозмутимое лицо гостя. — Куда мне прислониться?
Харистов ответил не сразу. Попробовал пальцем принесенные Елизаветой Гавриловной блинчики, свернул один в трубочку, окунул в сметану и, высвободив рот из-под усов, отправил блинчик целиком.
— Бабка моя советует к большакам прибиваться, — прожевав, ответил Харистов, — а ты сам знаешь Аку-лину мою — пустое не скажет.
— Гм, — промычал Семен, пожал плечами и потянулся к тарелке, — видать, надо к какому-то одному берегу приваливать, а то гонит тебя посередке Кубани-реки на лодчонке-душегубке и не знаешь, какому камню креститься, об какой именно твою посудину расколотит…
— Где большак твой?
— Мишка?
— Мишка.
— В школу поехал. Далеко же, сами знаете. Подался верхи, а вот что-сь кобыла не возверталась. Может, опять занятий нету. — Семен поглядел в окно. — Да вони большак наш. С кем же это он? А, Шаховцовы Петро да Ивга… На батуринской линейке… Гавриловна, — покричал Семен полуобернувшись, — открывай Мишке калитку, а то он в лужу думает прыгать… Да скорее… а то и впрямь перемажется.
Карагодин скрутил блинчик, оглядел его со всех сторон, повозил в сметане, поднес ко рту.
— Будь здоров, дедушка, — пошутил он. Обсосал пальцы. — Добрые блинцы моя Гавриловна печет, тают на языке вроде вафли. Вы кушали вафли? Нет. Да и я не знал раньше, до революции, а вот был как-то в Армавире, испробовал, вместе с мороженым. Ну, мороженое так-сяк, а вафли — красота.
Миша привез новости. Школа не занимается; вместе с отцом, которого ищет атаман, пропал и Сенька, а самое главное, старики хотят убивать Хомутова, городских комиссаров и иногородних, арестованных на митинге.
— Старики убивать хотят? — переспросил отец, не веря своим ушам.
— Старики, а кто же, батя? — подтвердил Миша, недоумевающе округлив глаза. — Так дед Лука говорил, так Ляпин объяснял в правленском околотке, где Мотьку Литвиненко перевязывали, да и сам атаман так пояснил народу.
Семен взъерошил бороду, приблизил ее рукой к глазам.
— У меня тоже вполовину седая. Я тоже старик, — тихо произнес Семен. И вдруг, схватив одежду, кинулся вон.
— Батя, ты не старик, — выбежав, вслед кричал Миша, — ты ж на сбор не ходишь.
Елизавета Гавриловна догнала мужа. Сунула ему забытую впопыхах шапку.
— Простынешь, — пожурила она. — Хомутова не убивайте! Дедушка Харистов, всех отстоять надо. Люди же. Что же оно такое начинается, а? — шептала она, медленно возвращаясь к дому, и в ее добрых глазах выражались и испуг и сожаление.
Навстречу бежали ребята по влажному, пружинящему под ногами ковру шпорыша.
— Миша, куда вы?
— Мама, мы сейчас вернемся, — донеслось до Елизаветы Гавриловны, — мы к обрыву, на войну поглядим.
— Повечеряли бы.
— После. Мы скоро.
Дети скрылись из глаз.
— Девчонку с собой потащили. Миша! Петя! — позвала она, но их давно уже не было видно.
К обрыву собирались люди.
Внизу в последних лучах косого солнца догорал Бо-гатун и хмуро шумела Кубань. По бугру, за загатами и деревьями, расположились вооруженные старики из богатых семей и молодые казачата, привлеченные интересным разворотом событий. На переправах дозоры сменялись не по главной дороге, а по тропке, мимо Красных скал и заливного поля люцерны.
Миша и Петя очутились рядом с Ляпиным, пристраивающим винтовку в рогульку корявой груши-дички.
Миша нечаянно подтолкнул Ляпина, тот, выругавшись, размахнулся кулаком. Узнав Мишу, сменил гнев на милость.
— А, это ты, шкубент-урядник! Ну, ложись рядком, поговорим ладком. Видишь богатунскую площадь?
Село лежало как на ладони. На площади ясно очерченной лавками и заборами, стояла церковь.
— Вижу, — сказал Миша, — а что там? Тачанки?
— Тачанки! — снисходительно усмехнулся вахмистр. — То хохлачьи орудия, батарея. Пригрели гунибовцы змеев за пазухой. Видишь, дулами до нас повернулись.
— Теперь вижу. — Миша подтянул поближе Петю и Ивгу. — Видите, орудия хохлачьи. Дядя Тимоха, а я думал сначала, что то не дула, а дышла, да еще сомневался коли тачанка, так у ней же четыре колеса, а тут всего два.
— Сверху и впрямь на брички скидаются, — согласился Ляпин, прилаживаясь, — «зеленым арбам, немножко стрелям», так азиаты балакают. — Вырвав с корнем мешавшую ему бурьянину, швырнул ее вниз. — На пупок пришлась, проклятая, жесткая.
— Тимоха, — крикнул кто-то с карагача, — кто-сь по площади двигается, ну-ка подшиби.
— Подшибу, не сумлевайся. Абы за щиток не сховался.
— Ты чего ж с дужки делишь? Надо на вскидок, с руки. А еще гвардеец!
От звука выстрела Ивга закрыла уши, уткнувшись лицом в горькую траву. Отползла в сторону, побежала. Девочку догнали уже в переулке. Она обвила шею брата руками.
— Чего ты, Ивга? — спрашивал Петя, чувствуя, как у самого глаза наливаются влагой.
— Страшно мне, страшно, — рыдала девочка, — там Вася. Может, его тоже убили?
Миша притронулся к острому плечику Ивги. Она не отдернулась, как зачастую делала, а наоборот, подалась ближе, словно ища поддержки.
— Ляпин шутковал, Ивга, — утешал Миша, — он такой баламутный всю жизнь, сколько я его знаю… Никого он и убивать не собирается.
— Собирается, собирается, — девочка топнула ногой, — он злющий, злющий…
Она вырвалась и, петляя шаг, направилась вдоль улицы. Вот и домик Харистовых. В палисаднике завяло все, кроме зелени плоских петушков. Ивга забарабанила по забору. Выглянула Самойловна. Узнав девочку, накинула кацавейку, отворила. Ивга почти повалилась на нее, Самойловна поддержала ее и повела к дому.
— Бабушка, бабушка, что же это?..