Страница 24 из 49
— Ну, раз ты хочешь так, — согнав со своего лица улыбку, говорил подгоняемый мною, — то скажу тебе, что все это — глупости невероятные. Нет никаких людей на Венере, и никогда не было. Единственная обитель человечества — Земля! — с какой-то злобой чуть ли не выкрикнул говоривший. — Здесь все началось, здесь всем нам суждено и сдохнуть!
— Но почему же…
— Уже мы очень близко к этому подошли, надо чуточку подождать! — не услышав мою вставку, продолжал гневаться Ипполит. — И знаешь почему? Потому что новые миры создавать вредно! Тебе может и полезно, а вот какому-нибудь важному господину вредно. Неужели ты действительно думаешь, что сделавшие с людьми все это, позволили кому-нибудь улизнуть с этой планеты? — далее оратор продолжил излагать свою убежденность в существовании теории заговора, чем не слабо раздражал меня, но я терпел, потому как не особо хотел в ступать в пререкания, которые наверняка вылились бы в бестолковую дискуссию и порчу настроения.
— Пускай так, — говорил я, когда наконец дождался паузы в процессе словоизвержения моего товарища, — тогда ответь мне, почему арестовали Эрнста Помта, раз в книге его не была и слова правды?
— По той простой причине, что такие как ты, склонные верить в мифы, легко поддаются влиянию и любят терзать себя сомнениями… Опасен не один Помт, опасны те многие, что могли бы поверить в его выдумки. Угроза, так сказать! Ну, а всем известно, что «руки прочь от хранителей государственности»!
Версия Ипполита, пускай она и меньше мне нравится, все же достойна внимания, и точно так же заслуживает права на жизнь, как заманившие меня в сети своей привлекательностью идеи четвертованного совсем недавно человека. Но переубедить меня подобными доводами ученому не под силу, и теперь я, можно сказать, сторонник теории заселенности Венеры. Но это все и в самом деле очень попахивает романтизмом, а раз уж мне данное обстоятельство известно, значит, никакие серьезные изменения в мою жизнь внесены не будут — никто же не сможет, даже если очень сильно захочет, отправить меня к инопланетным сородичам. Нет у уродов таких технологий, да и зачем они им? С другой же стороны, очень глупо думать, что за столетия колонисты Венеры не внесли никаких изменений в свою первоначальную природу. Речь, конечно, не об эволюциях организма, но мораль, эстетика, психика, принцип социального устройства и многое прочее могло серьезно исказиться. Да и кто там будет ждать земных собратьев, связь с которыми уже очень давно потеряна, и которые сейчас так мало чего общего имеют со своими предками? Много еще причин можно придумать, так что не буду гадать, а лучше оставлю мечты о «блаженных людях» в неприкосновенности, пускай они будут усладой рассудка и души.
После этого мы еще недолго побеседовали с Ипполитом о различных вещах. Я нехотя соглашался с ним, а потом перевел разговор на Помта, который в моих глазах выглядел своего рода мучеником, крайне невинным, но значимым. Собеседник согласился с мученичеством, но значимость отвергал, сославшись на бесполезность затеи, в реализации которой сам же косвенно и поучаствовал (кстати, Ипполит себя ни в чем не винил, хотя не отрицал, что отчасти и его недальновидность, подстегнутая восхищением, повинна в четвертовании неудачливого писателя). Грустно, и спорить обо всем этом можно долго, но что получится в итоге? Ничего, потому как пустословию суждено всегда кануть в никуда, ну или оно приводит к еще более печальным последствиям. Так что мы быстро заставили себя позабыть Эрнста Помта. Когда он умрет, я обязательно скажу: «Покойся с миром! Тебе подготовили место рядом с давным-давно похороненной справедливостью, так что пускай душа твоя не печется о безруком и безногом теле, некогда ставшим ужасной клеткой для твоего охотливого до грез разума!»
Глава V
Уже как десять минут мне приходится ждать Еву. Ранее ничего подобного не случалось — мы всегда встречались в назначенные ею шесть часов вечера. Задержка никогда не превышала две-три минуты, да и то зачастую она была вызвана моим опозданием, которое Ева покорно прощала, но сама никогда не позволяла себе заставлять меня ждать хотя бы даже секунду. Какие же изменения произошли в ее сознании, что она решила отбросить свою пунктуальность как вредную привычку? Нет, я все преувеличиваю, данная особенность характерна всем влюбленным. Просто произошла какая-нибудь заминка в процессе транспортировки или нечто подобное. Что ж, стоит проявить смирение.
Последующие пятнадцать минут ожидания позволили мне зафиксировать серьезные изменения в районе Пункта транспортировки. Например, я заметил, что полицейских стало значительно больше. Данное обстоятельство заставило меня насторожиться.
И вот я вижу, как два стража порядка направляются в мою сторону. Судя по уверенной походке и их глазам, устремленным на меня, эти ребятки задумали совершить что-то совсем нехорошее. Что же мне делать? Может начать бежать, ведь явно же они ко мне не за автографами идут. Нет, эта глупая мысль, вызванная инстинктом самосохранения, так часто становится губительной для подобных мне, поэтому-то ей сейчас и не место в моей голове. Надо быть спокойным и стоять на своем месте, а когда подойдут, принять слегка растерянный вид.
— Вы является гражданином, носящим имя Ид Буррый? — спрашивает меня среднего роста коренастый детина с выдающимся далеко вперед подбородком, его же товарищ без всяких церемоний обходит меня и становится позади.
— Да, а что вас интересует? — говорю я, стараясь при этом казаться удивленным.
— Вам надлежит проследовать за нами в участок № 31. Невыполнение данного требование повлечет применение физической силы в отношении вас. — без единой эмоции произнес тот, что стоял за моей спиной.
Тут и нужно ставить точку. Разве нет? Не просто же так меня арестовывают. Раньше относительно знаменитый актер Ид Буррый был никому не нужен, и его никто не трогал. Все просто любовались вытворяемой им комедией и все. Теперь же они распознали истинное его лицо, лицо похитителя, обманщика и убийцы! Настало время для последних сцен с этим честолюбцем, возомнившим себя великолепным инструментом справедливости. Ну что ж, мой долг привел меня к этому, значит, надо принять судьбу. Иди, Ид, за этими полицейскими и встречай удел свой.
Вскоре после встречи со своими новыми знакомыми я очутился в одной из комнат отделения № 31. В помещении, ставшим моей обителью на неопределенный срок, не было ничего, кроме тусклой лампы и металлической трубы, приделанной к одной из стен, — к ней-то меня и прицепили наручниками. Дали бы хоть стул что ли, а-то совсем как-то по-издевательски, неужто уже настолько сильно они убеждены в моей преступной мерзости, что аж относятся как к животному? Впрочем, эта не такая уж и серьезная проблема: сяду на пол в конце концов, благо, что длина наручников позволяет мне выполнить все требуемые для этого действия маневры.
Да и нужно бы, наверное, о других вещах задуматься. Надо начать нервничать, бояться за свою жизнь, молиться Богу и просить у Него прощения или освобождения. Кажется, все это без особого участия моего сознания должно приходить, да что-то запаздывает. Сейчас же я испытываю почему-то только скуку. От этого и берусь рассматривать странного цвета грязь в одном из углов комнаты и раздумываю над тем, как бы поудобнее усесться — в позе лотоса или как-нибудь иначе. Наверное глупо так себя вести, да и вообще странно почему я не дрожу весь как осиновый лист, хотя при встрече с теми ребятками в форме внутри меня нечто говорило, что грозит опасность. Да и раньше мне всегда представлялось очень страшным положение узника, пойманного за большой ряд тяжких преступлений. В чем тогда сейчас дело? Может, я просто сделал лучший выбор в данном положении — просто взял и смирился. Говорят, что именно так поступают великие мужи, преследуемые несправедливыми. Да нет! Великий муж не подумал бы об этом, потому как это равноценно самовосхвалению. Значит, все от тщеславных помыслов, давным-давно ставших частью моего подсознания. Видать, последнее вне моего ведения и понукало меня делать то одного, то другое, а я тем временем тешился мыслью о своей важности и чуть ли не богоизбранности.