Страница 82 из 84
Филби просил держать его в курсе дел относительно публикации моего московского интервью. Когда Ким появился в советской телевизионной передаче, рассказывающей о Грэме Грине, у меня возникли опасения, что это всего лишь прелюдия к его последующим выступлениям на телевидении. Поэтому я отправил ему телеграмму, в которой сообщил, что «Санди таймc» начиная с 20 марта будет печатать серию моих статей при условии, что он отменит на время продолжение своей блестящей телекарьеры. В ответ 21 февраля я получил телеграмму следующего содержания: «С телевидением все покончено».
28 февраля я получил ответ на свое письмо, в котором просил рассказать о надписи, сделанной Грэмом Грином на книге Питера Райта, которую Грин подарил Филби. Это был один из многих вопросов, который я забыл задать Филби в Москве. Ким писал: «Мой дорогой Филлип! Я пишу в большой спешке. Наш выдающийся католический друг (Грин) был «на наших руках» в течение нескольких последних дней. С нашими вечными телефонными и транспортными проблемами мы были как на иголках. Я ничего не сказал ему о своих планах, и он любезно пообещал отваживать любого журналиста, который будет интересоваться мною.
Что касается той надписи Грина, то она гласит: «Руфине и Киму с нежными пожеланиями от Грэма и Ивон-ны. 9 сентября 1987». Поскольку его Ивонна блондинка, а ваша — брюнетка, чтобы различать, мы называем их Ивонна — брюнетка, Ивонна — блондинка. Еще одно чертовское затруднение в нашей уже и так достаточно сложной жизни!
Мы обожаем семейные реликвии. Я послал Грэму фотографии ужина с его сыном Джоном и женой Джона — Джо. Джон выглядит довольно истощенным, как будто находился на диете. Тронуты открыткой, полученной от Ивонны-брюнетки. Хотя письмо и заказное, мы получили его только через 16 дней. Прошлой осенью моя дочь Джозефина послала мне рубашку, так она не пришла до сих пор. Правда, на бандероли не было объявленной ценности.
Поздравляю вас с быстрой публикацией материала. Я еще не пробовал «главного блюда» (книги о деле Профьюмо, которую я ему подарил). Было слишком много мелких отвлекающих событий.
По тому, насколько плохо я напечатал это письмо, вы, очевидно, поняли, что я еще не «в своей тарелке». Поэтому сейчас легкий ужин — и в постель.
С наилучшими пожеланиями. Ким».
Я отправил Филби еще одну телеграмму, в которой перечислил западные журналы и газеты, перепечатавшие мои статьи, и получил на это короткий ответ: «Мои поздравления. Поражен». Но позже я выяснил, что Филби не был полностью удовлетворен тем, что я написал о нем. У него были две претензии: во-первых, мой намек, будто Филби завербовал Морис Добб, в связи с чем «Санди таймc» назвала Добба «талантливым наводчиком КГБ». Филби заметил, что неэтично так говорить об умершем человеке, который уже не может защитить себя. Он еще раз повторил, что Добб лишь направил его в Париж для работы в легальной коммунистической организации. Во-вторых, описывая его исчезновение из Бейрута, я намекнул, что англичане сами дали ему возможность уйти, тем самым умалив его собственные заслуги в организации побега в СССР.
Я собирался написать новую биографию Филби, намеревался вернуться в Москву в конце мая и поэтому отметил для себя вопросы, требовавшие уточнений. Но 11 мая пришло известие о том, что Филби скончался. Его положили в госпиталь за 2 недели до этого, и он уже поправлялся. 10 мая он позвонил Руфе, которая была у него накануне, чтобы выяснить, как она добралась до дома, гак как машина опоздала. Он был в хорошем настроении, но утром ей позвонили из госпиталя и сообщили, что в два часа ночи Филби умер.
У меня сразу же возникла мысль, что Филби предчувствовал свою кончину, поэтому наши беседы носили характер его завещания. Я вспомнил слова Филби, когда мы обсуждали возможность публикации наших бесед: «Решать вам, но чем быстрее, тем лучше».
Но с другой стороны, когда мы говорили о его здоровье, Филби рассказал об имевшейся у него аритмии и о диагнозе врачей — он проживет еще несколько лет, если будет избегать сквозняков и не будет поднимать тяжестей. И конечно, Филби вел себя отнюдь не как обреченный человек. Он был очень спокоен, практически я так и не услышал его знаменитого заикания. Пару раз за весь вечер он немного замялся, но это совсем не походило на спотыкающуюся речь, о которой говорили знавшие его люди. Филби сказал мне: «Последние годы были самыми счастливыми в моей жизни». Поэтому я думаю, что, если у Филби и было какое-то предчувствие близкой смерти, это никак не связано с болезнью.
Похороны Филби состоялись в четверг 13 мая. Был хороший ясный день. Прощание началось на площади Дзержинского, где в течение всего дня в клубе КГБ был открыт доступ к его телу. (Это было сделано специально для коллег Филби, которые не хотели быть увиденными на кладбище.) Гроб был задрапирован красной материей, усыпан красными гвоздиками. Люди стояли по два часа, чтобы отдать последний долг легендарному разведчику. Затем похоронный кортеж двинулся на Кунцевское кладбище, где обычно хоронят крупных военачальников и известных советских людей.
Под звуки траурного марша Шопена кортеж двинулся к могиле в ряду захоронений советских генералов. Гроб был поставлен на затянутый бархатом бетонный постамент, к основанию которого легли тринадцать венков с надписью: «Товарищу по оружию». На красных подушечках несли ордена и медали, которыми был награжден Филби. Прощальные слова произнесли четыре сотрудника КГБ. Их содержание нашло отражение в некрологе ТАСС, опубликованном на следующий день, в котором говорилось о неустанной борьбе Филби за мир и светлое будущее. Почетный караул дал три прощальных залпа, прозвучал гимн Советского Союза. На похоронах присутствовали: Руфа и ее мать, дети Филби — Джон и Джо-зефина, прилетевшие накануне из Лондона, многие старые друзья и знакомые, в том числе и бывший коллега Филби — Джордж Блейк. На могильной плите — фотография Филби, под ней надпись по-русски «Ким Филби 1.01.1912—11.05.1988» и золотая звездочка.
И если русские почтили Филби, как героя страны, то отклики западной прессы напоминали посвящения крупным политическим деятелям. Британские газеты и телевидение посвятили Филби длинные некрологи, были опубликованы статьи о карьере Филби, отзывы о нем бывших западных коллег. Часть из них просто поразительна. Например, Питер Райт, проживающий в Тасмании, бывший офицер МИ-5, всю свою жизнь посвятивший борьбе со шпионажем, отзывался о Филби как о выдающемся разведчике, который, несомненно, стал бы во главе британской разведки. Райт писал: «Я уверен, что, если бы ни Берджесс и Маклин, Филби, очевидно, никогда не был бы раскрыт».
Наряду с бывшими сотрудниками английской разведки, отмечавшими шампанским смерть Филби и надеявшимися, что он умер в мучениях, были и другие, которые отзывались о нем весьма высоко. Так, Малькольм Маг-геридж сказал: «Я знаю, что Ким поступил отвратительно, но у него были и хорошие черты. Я уверен, что ключ к его поступку нужно искать в его собственном отце. Ким никогда не смог бы стать столь крупной фигурой, как его отец. Он компенсировал это, бросив ему и всему его окружению демонстративный вызов». Это в корне отличается от заявления Маггериджа, сделанного им 31 октября 1979 года Би-би-си. Тогда он сказал: «Филби нравилось думать, что он идет по стопам своего отца. Россия — это его Саудовская Аравия, а Сталин — Ибн-Сауд».
Лорд Дакре говорил: «Филби был одним из наиболее удачливых шпионов в Англии. И если бы не провал Берджесса и Маклина, он стал бы шефом британской разведки. Мне лично трудно простить такое предательство». Майлз Коуплэнд: «Не причисляю себя к тем британским коллегам, которые ненавидят Филби. Как я могу ненавидеть его за то, что он был двойным агентом, когда мы делаем то же самое в отношении своих противников. Мне действительно жаль, что «старый негодяй» умер. Он был одним из величайших разведчиков века. Он мастерски шел на один шаг впереди своих преследователей. Я бы мечтал иметь такого человека, работающего на нас».