Страница 81 из 84
— Это одно мнение, — ответил я. — Какова же точка зрения другого вашего коллеги, Малькольма Маггериджа?
Филби ответил следующее:
— У Малькольма была безумная идея: якобы я всегда был пронацистом, но переметнулся на другую сторону, когда понял, что немцы проигрывают войну. Мне кажется, что Малькольм просто захотел быть оригинальным. Его первая статья обо мне, написанная вскоре после моего прибытия в Москву, была достаточно дружелюбной. Но другие люди высказывались в подобном же тоне, поэтому Малькольм решил, что он должен занять противоположную позицию. Много лет назад я предвидел, что он превратится в ревностного католика. Но Маггеридж был всегда компанейским парнем, и я по-прежнему испытываю к нему симпатию. Если увидите его, передайте привет старому мошеннику.
— Если бы была возможность начать жизнь сначала, вы бы повторили ее?
— Несомненно.
— Без сожаления?
— Да, но только в том смысле, что нельзя считать прожитое время только хорошим ИЛИ ТОЛЬКО ПЛОХИМ. Поэтому, подводя итоги своей жизни, я могу сказать, что хорошего я сделал больше, чем плохого. Согласен, что не все разделяют эту точку зрения.
— Трудно поверить, что у вас не возникает никаких сожалений.
— Конечно, мне жаль, что со мной нет моих старых друзей. Люди, подобные Томми Харрису, наверное, очень сердиты на меня, и поделом. Конечно, я бы не повторил своих профессиональных ошибок, я мог бы в целом сработать лучше. У меня были ошибки, и я за них заплатил.
— Давайте поговорим о друзьях и о предательстве по отношению к ним. Я знаю людей, которые могли бы простить вам политическое предательство, но не могут простить вас как друга. Что вы думаете о людях, которых вы покинули: о вашей семье, о ваших близких друзьях. Говорят, один из них написал вам из Бейрута: «Все это время, должно быть, вы в душе смеялись над нами?»
— Да, это написал американец Майлз Коуплэнд. Но это неправда. Я никогда не смеялся над друзьями. Я всегда действовал на двух уровнях: политическом и личном, и когда эти уровни приходили в конфликт и необходимо было делать выбор, я всегда отдавал предпочтение политике. Этот конфликт иногда бывал очень болезнен. Я не люблю обманывать людей, особенно друзей, и в этих случаях чувствую себя очень плохо. Но ведь хороший солдат тоже переживает, когда ему в военное время приходится стрелять в людей.
— Некоторые доказывают, что ваше политическое развитие остановилось на 30-х годах и что только человек, не думающий с тех пор о политике, может оставаться коммунистом.
— Мне известен этот аргумент: якобы я не изменил своих взглядов с тех пор, как стал работать на советскую разведку. Я не могу согласиться с Роупером, который в своей книге назвал меня «политическим ископаемым». Разве архиепископ Кентерберийский — это «ископаемое», потому что он всю свою жизнь оставался верным англиканской церкви? Я уже рассказывал вам о своих сомнениях, у меня были взлеты и падения. Брежневский период — это застой. Андропов был прекрасным человеком и авторитетным лидером, и это большая трагедия, что он так рано умер. А в Горбачеве я нашел лидера, который доказал, что моя многолетняя вера была не напрасной. Но, так или иначе, когда мне стало ясно, что сталинская политика ведет СССР по неправильной дороге, возможность выбора у меня была крайне ограниченной. Загляните в мою книгу, где я говорю об этом. Первое. Я вообще мог забросить политику. Но я понимал, что практически это было невозможно. Второе — я мог перейти в другой политический лагерь. Но куда? Меня тогда совершенно не привлекала политика Болдуина — Чемберлена. Как она не привлекает и сейчас. Третий возможный путь заключался в том, чтобы перетерпеть все, сохраняя в себе веру, что принципы революции выше заблуждений отдельных личностей, во многом страшных заблуждений. Я сделал этот выбор, частично доверяя своему разуму, частично инстинктивно. Грэм Грин в своей книге, которая, кажется, называется «Конфиденциальный агент», описывает сцену, в которой героиня спрашивает главного героя, является ли его лидер лучше других. «Нет, конечно нет, — отвечает он, — но я люблю людей, которых он ведет за собой, даже если этот путь неправильный».
Я сказал Филби:
— Ле Карре говорит о вашем двойственном положении. В предисловии к своей книге он пишет: «Филби наслаждался истеблишментом, ему была приятна доброжелательная обстановка, царящая в нем, его внутренние пружины, теплота взаимоотношений». Мне кажется, что это действительно так.
Филби возразил:
— Никакой двойственности гу г нет. Поскольку мой долг требовал, чтобы я ничем не отличался от других членов истеблишмента, я сделал все возможное, чтобы во всем походить на них. Конечно, есть такие стороны принадлежности к истеблишменту, которые нравятся всякому. Но есть и многое, многое другое. Что вы скажете о миллионах людей, которые остаются вне истеблишмента, тех миллионах, которыми истеблишмент с такой легкостью манипулирует?
— Судя по вашим высказываниям, Англия теперь для вас ничего не значит?
— Я бы с удовольствием поехал туда навестить своих внуков. Но если бы у меня был лишь один шанс, я предпочел бы поехать во Францию. У меня там было много счастливых минут. А сегодняшняя Англия, конечно, это чужая для меня страна.
Я прервал Филби:
— А может быть, вы скучаете по чему-нибудь в Англии?
Филби на мгновение задумался, потом ответил:
— По горчице Коулмана и вустерскому соусу «Ли энд Перрингс». В следующий раз, когда поедете сюда, можете ли мне их привезти?
Потом Филби продолжил наш разговор:
— Неужели вы не понимаете? СССР — мой дом. И хотя здесь есть свои трудности, я не променяю этот дом ни на какой другой. Я получаю огромное удовольствие от разительной смены времен года, мне даже нравится гоняться за дефицитом. Мне нравится жить здесь.
— Но вы же пользуетесь большими привилегиями, как генерал КГБ.
— Строго говоря, у меня нет воинского звания, но у меня есть генеральские привилегии.
Самое важное для меня, что в любое время я могу пользоваться первоклассным медицинским обслуживанием. Я понимаю, что так не должно быть, что эта привилегия должна быть предоставлена всем, но, честно говоря, мне, как больному человеку, было бы очень трудно отказаться от нее [33].
Наш ужин подходил к концу. Я попросил Филби перечислить свои награды. Он принес из кабинета многие из них: орден Ленина, орден Красного Знамени, орден Дружбы народов, медаль, посвященную 100-летию со дня рождения В. И. Ленина, медаль за Победу над Германией, ордена Венгрии, Кубы, Болгарии. Венгерский орден Золотого меча был самым красивым, но Филби очень гордился орденом Ленина. «Это эквивалент самого высокого рыцарского знака», — сказал он мне.
Потом последовала серия вопросов, которые меня просили задать знакомые.
— Что вы думаете о Морисе Олдфилде?
— Я даже не мог подозревать о его гомосексуальных наклонностях, если они, конечно, были у него. Я был шокирован и изумлен, как госпожа Тэтчер обошлась с ним. В своей книге я сказал о нем как о «грозной личности», и действительно он был таким.
— Вы встречались когда-нибудь с Эдвардом Ховардом?
Филби посмотрел на меня в замешательстве. Я объяснил, что Ховард — это бывший сотрудник ЦРУ, перешедший на сторону СССР в 1985 году.
— Никогда не слышал о нем.
— Кто из политических лидеров сегодняшнего мира за исключением советских импонирует вам больше всего?
— Дэвид Ланге, премьер-министр Новой Зеландии. Он нашел смелость и запретил заход кораблей с атомными установками и атомным оружием в территориальные воды страны. Жаль, что я не могу сказать этого об Австралии.
Мы выпили по последней стопке виски. Я спросил Филби:
— Мы обо всем поговорили?
Филби задумался, потом ответил:
— Я хотел бы обратить внимание на одну несуразицу в вашей книге обо мне. Вы пишете: «У Филби нет дома, нет женщины, нет убеждений». Ну что ж, вы видели мою квартиру. Можете сделать собственный вывод. И если мы говорим о доме не буквально, то вокруг этой квартиры раскинулся самый большой дом в мире, более восьми миллионов квадратных миль. Нет женщины? Многие мужчины могли бы позавидовать моему браку с такой женщиной, как Руфа. Нет убеждений? Ну уж бросьте! Лишь глупец может отрицать наличие у меня убеждений!!
33
Есть свидетельства очевидцев, что к другим привилегиям Филби был безразличен. Один из его английских родственников вспомнил вечеринку, организованную Филби, после чего они отправились в Большой театр. По окончании спектакля они безрезультатно пытались найти такси, замерзнув на 15-градусном морозе. Одна из присутствовавших возмущенно сказала: «Господи, Ким, ты генерал КГБ, тебе полагается машина с шофером, неужели ты иногда не можешь воспользоваться ею». — Прим. авт.