Тайна желтого окна

– А они?

– Шарахаются от нее, как от огня, – засмеялась Вера. – Уморительное зрелище…

Вера отряхнула мокрые пальцы, вытерла их платком, а потом только погладила уткнувшегося ей в колени Овчика. Ягненок тут же облизал ее руку, показывая, как сильно он хочет есть и как он ее любит.

– Непонятно! – сказала Вера. – Откуда взялась эта кожа? Ведь лаборатория по исследованию пресмыкающихся закрыта! Это никак не может быть кожей змеи! Я верно говорю?

– Кто знает? – рассеянно ответила я.

– Евгения! Лаборатория закрылась 20 лет назад, я узнавала. Исследованиями змей на Северном никто не занимается, – строго сказала Вера. – Это просто недоразумение! Это никак не может быть кожей змеи. Так что, выкинь эту чушь из головы, Женечка!

Она встала и легко пошла прочь. Ягненок изо всех сил заторопился следом, перебирая крохотными ножками и путаясь в длинной Вериной юбке. Я позавидовала ее оптимизму и той спокойной уверенности, с которой она верила лишь в очевидные вещи.

Часы на деревьях

Внезапно мне показалось, что под листиком водяной лилии мелькнул золотистый хвостик – я наклонилась над бассейном, с плеча соскользнуло полотенце и плавно упало в воду. Я успела схватить его за край – в руках остался сухой «хэбэшный» лоскут, остальное полотнище тут же растворилось в воде, оставив после себя розоватый дымчатый след. Вот тебе и полотенце называется!

Дома мы растворимыми полотенцами не пользуемся, но на работе все так унифицировано, что даже не замечаешь быта. Я только теперь вспомнила, что так и не сходила ни на озеро, ни в душ, а заодно, что я все еще брожу в шортах. А как чудесно начинался день – я уверяла себя, что Коль и Альфред задержались случайно, но теперь исчезла и эта призрачная надежда.

Машинально терзая в руках остаток растворимого полотенца, я направилась к ближайшей кабинке душа, которые были расставлены по всему периметру института. Что мы имеем в сухом остатке после сегодняшнего дня? Получился каламбур! В сухом остатке – сухой остаток полотенца, все остальное – розовый след. Я с отвращением бросила кусок полотенца на дно кабинки, зная, что он исчезнет, как только польется вода – в каждой кабинке куча таких полотенец – и начала раздеваться. И только я сбросила шорты и майку, как на моей руке запел и затренькал браслет «тэйк пипл», в переводе с инглиша – связь людей. Это была система внутренней связи. Минутку-другую я разглядывала фиолетовые капельки, бегающие по экрану, а потом, словно нехотя, нажала кнопку приема звонка.

– Женечка! – в микрофоне раздался грудной голос Веры. – Ты где? Мы ждем тебя на завтрак.

– Мы – это кто?

– К нам напросились несовершенчики (ученые из лаборатории «Растительных несовершенств»), а ты, наверное, не ела со вчерашнего вечера? Учитывая их аппетиты, ты можешь остаться голодной!

– Пусть поправляются! Я не хочу есть!

– Ты бы так не говорила, если бы знала, что они принесли, – она выдержала паузу, пытаясь меня расшевелить. – Они принесли бутерброды со спаржей и сырной пастой! – это было мое любимое блюдо. – А я заварила свежий чай. Так – что?

– Бегу! – ответила я, но еще долго стояла под тугой струей прохладного душа.

Как-нибудь обойдутся без меня. Верочка у нас холостая – вот пусть и поухаживают за ней несовершенчики, а я вроде как дама, обремененная мужем. Хотя есть все же хотелось.

Прозвища у нас пользовались особой популярностью, может, это обратная реакция на строго научный подход к жизни. К примеру, нашу лабораторию называли лаконично – «Рыбный ряд» или «Чайный домик», и это было еще вполне приличное название. Официально же мы назывались «Лабораторией перепрограммирования морских особей». Но прославились на территории полигона мы не этим, а – чайными церемониями. Так и считалось, что настоящий старинный чай можно попробовать только у нас.

Эта история началась давно, когда Володя неизвестно с какого склада притащил один грязный предмет. Сначала он его чистил и скреб, потом ремонтировал и вскоре водрузил на стол нечто, похожее на лейку. Он долго любовался своей работой, прежде чем объявить:

– Китайский чайник не то XX, не то XIX века.

– Чайник! – заметил Сергей Иванович. – В нем кипятили чай! Мы тоже можем пить чай?

– Зачем? – спросил Брэд. – Это же раритет! Будем показывать его за деньги!

– Какая прелесть! – сказала Верочка, – и это было похоже на лесть – ничего прелестного в этом ржавом куске железа не наблюдалось, кроме явных подтверждений его старинного происхождения.

Позволив нам вдоволь полюбоваться стариной, Володя налил в нее воды и поставил на электрическую спиртовку. Удивительно не то, что вода вскоре закипела, а по лаборатории разнесся терпкий запах свежего чая, а то, что за короткий период времени мы превратились в отчаянных чаепоклонниц. Теперь мы ни дня не могли прожить без свежего чая, а все наши помыслы были направлены на поиски заварки, потому что в наших условиях достать ее было почти невозможно. Володя же, подарив нам одно из редких удовольствий, легко переключился на другие дела. У него особое отношение к еде: он считает, что на свете есть вещи поважнее.

Жестяной чайник, как и полагается истинному предмету поклонения, стал изменять наш быт, превратившись в очаг, возле которого собираются любители истории и домашнего уюта. Постепенно мы обзавелись фарфоровыми чашками и настоящим чайный листом, который мы правдами и неправдами доставали на фитозаводе – коллеги изредка делились бракованными листьями, не прошедшими контроль качества. На этих самых посиделках мы узнали, что настоящий чай бывает только свежезаваренным. Оказалось, что сами фитозиисты, такое название приклеилось к работникам фитозавода, собственный готовый продукт не употребляют, а заваривают чай, но при этом им приходится довольствоваться стандартным кипятком из стандартного крана. Поэтому они нам отчаянно завидовали из-за свежего кипятка – такой чайник, как у нас, большинство современников могут потрогать одним пальчиком, да и то только в музее старины.

Впрочем, чайная традиция – дело вкуса. Большинству современников непонятны наши усилия, затраченные всего лишь на напиток, который бежит из крана любого автомата: и сладкий, и несладкий, и горячий, и холодный. Когда у меня нет времени, я просто нажимаю кнопку в автомате и пью чай, но я не люблю чайные стаканчики, которые принято съедать по мере выпивания чая.

И какие бы стаканчики мне не предлагали – с мятным вкусом, с лимонным, мелиссовым – я все равно их терпеть не могу и стараюсь выбросить всякий раз в утилизатор, когда никто не видит.

Чайная церемония с настоящими чашками – это совершенно другое измерение времени и совершенно иная реальность.

Но сейчас мне даже чаю не хотелось. Стоя под струей душа, я не слишком-то торопилась, несмотря на обещание: мне хотелось побыть одной. В своей лаборатории мы уставали от бесконечных гостей, и обычно чайные приемы назначались на вечер, но сегодняшний случай, как видно, выбил ученых из колеи. Обсохнув под струей теплого воздуха и одевшись, я почувствовала, что теперь можно вернуться в родные пенаты – действительно хотелось есть.

Едва легкие двери нашей лаборатории разошлись в разные стороны, как ощутимый аромат чая поплыл навстречу. Еще в холле, стилизованном под берег моря, слышались задорные голоса – перебивая искусственный прибой, несколько наших юных гостей спорили на «модную» змеиную тему.

– О чем ты говоришь? – возмущался Серж Корн, обращаясь к Федоровичу. – Ученые опасались регресса. К тому же человек должен был привыкнуть к мысли, что он теперь еще более царь природы, чем раньше.

– Ты пойми, синтезаторная твоя голова, – поддержал его Саша Малютин, – для большинства людей факт уничтожения змей был просто фантастическим. Почему его так долго замалчивали? Когда появились первые сообщения, что на Земле сделан новый виток по улучшению жизни, сама новость перестала быть сенсацией.

Кому они объясняют прописные истины? Добро бы это были девчонки Кэт и Нина, а то – себе! Вот чудаки! Неужели это проявление страха перед неизвестным предметом, найденным на дорожке нашего сада?