Страница 51 из 77
Савва отнесся к своему поручению серьезно. Прежде всего, заявил, что людей у него маловато, но пусть покровители из КГБ не волнуются: он сам подберет, кого надо. Оживив старые связи, и впрямь набрал, кого и сколько требовалось. Новичков, само собой, необходимо проверить в деле, и люди Саввы совершили несколько вооруженных нападений на кооперативы — так, если кто помнит, назывались единственные разрешенные Горбачевым бизнес-организации. Охваченные, вниманием кооператоры выразили мощное желание поделиться с Саввой своими доходами; глядя на них, и кое-кто из посторонних попросился под крышу к Савве. За всеми организационными хлопотами незаметно распался Советский Союз. Савву это мало трогало: чеченцы-то остались! И теперь он и его ребята были кровно заинтересованы в том, чтобы вытеснить чечей из Москвы: после ухода коммунистов бизнес здесь распустился, расцвел махровым цветом. «С русских должны собирать дань русские!» — выдвинул Савва патриотический лозунг. Как все великие идеологи, он лукавил: группировке, названной по лидеру, сретенской, пришлось бороться за зоны влияния с конкурентами без различия национальностей. Часто попадались среди них армяне, украинцы, евреи, ну и, конечно, русские. Образ жизни сделал их похожими даже внешне. Между прочим, и в сретенской группировке те, кто первоначально был сотрудниками КГБ, уже ничем не отличались от тех, кто не имел столь приметного пункта в биографии; ну это так, к слову. Ребята мужали на глазах. Поневоле: чеченцы действовали жесткими методами. Забили с ними стрелку в ресторане, а они явились превосходящим количеством сил и всех перестреляли. Потом-то Савва втянулся. Они нам взрыв — и мы им взрыв; они нам отрезанную голову (естественно, не свиную) в целлофановом пакете — и мы им то же самое. Работал иногда с опережением, чем завоевал почет у противника. Чечи, они ведь какие? Понимают только грубую силу. Что до Саввы, ему это представлялось нормальным. Он и сам такой.
Эх, горячее было времечко! Делили Москву с шумом, с громом, с иллюминацией. Какой-то деятель искусства, наследник Пахмутовой и Добронравова — любителей социальной темы, даже песню настрочил. Слова там были душевные: «Братва, не стреляйте друг в друга!» Незамысловатой песней возмущались интеллигенты по радио и телику: «Что хотел сказать автор? Неужели пусть лучше братва стреляет в нас?» Савва тогда не имел общественного веса, а то он бы намекнул тем, кто за телерадиобазар отвечает, что возмущаться нечего: братва стреляет в кого надо. Честные предприниматели редко попадают под дуло бандитского «калаша». Если поискать в прошлом убитого бизнесмена, наверняка обнаружится, что когда-то в чем-то он был замазан. А что иной раз глотает пулю всякая мелочь пузатая — «шестерки», жены, дети, случайные прохожие — так ведь дело живое, за всем не уследишь.
Постепенно устаканилось. Чеченцев Савва из Москвы не выбил, но заставил себя уважать. Разделил, выражаясь дипломатическим языком, сферы влияния. Первоначальная гульба вливалась в законное русло, стрелять направо-налево так безнаказанно, как вначале, уже было нельзя. К тому же московский покровитель чечей — между прочим, академик, доктор наук, Корсунский, не к ночи будь помянут, — в то время как раз вошел в силу. И Савва Сретенский удовольствовался своим нынешним положением, которое его устраивало. Центральная московская группировка — не хухры-мухры! Широкие возможности. Это касается в первую очередь финансов и оружия, но также и перевалочных баз, временной или постоянной жилплощади, где можно зависнуть или осесть. Одна из таких баз — здесь, на метро «Кропоткинская». Теперь ее надо покинуть. Надолго; возможно, навсегда. Что ж, спасибо этому дому, пойдем к другому.
Тихая квартира возле Пречистенки по всем спискам проходила как ожидающая расселения коммуналка. Что в ней творится в действительности, ни один инспектор очередной жилконторы, возникшей на грибнице предыдущих, не любопытствовал узнать. И то — ведь жилищное ведомство крайне редко пересекается с уголовным розыском… Вот муровцы оказались бы довольны, разведав, под чьими тяжелыми шагами поскрипывает ветхий дореволюционный паркет выморочной четырехкомнатной квартирищи, кто тут меж стен с выцветшими, кое-где свисающими клочьями обоями складывает в чемодан необходимые вещи. Вещей немного: «Голому одеться — только подпоясаться» — всегда любил шутить Савва. К чему тащить с собой груду ненужного барахла, которое обожают навьючивать на себя русские туристы? В теплых цивилизованных краях, куда ведет его маршрут, ему без труда предоставят и мыло, и зубную щетку, и полотенце. Куда важней другие предметы: например, безупречно оформленный загранпаспорт; имя и фамилия там не его, но фотография Саввина, разумеется. Не менее важна, чем загранпаспорт, коробочка, полная маленьких, но уникальных штучек. Внешне они точь-в-точь как ролики от шарикоподшипников, и в таможенной декларации Савва их запишет именно так. Пусть проверяют, пусть просвечивают рентгеном: ничего, кроме шариков, они не увидят. Для того чтобы определить ценность этих шариков, нужны иные возможности. Ими сполна располагает синьор Мандзони, называющий себя родственником знаменитом) писателя, которого Савва, впрочем, не читал и потому всю последующую жизнь, встретив где-нибудь фамилию Мандзони, он представит себе не книгу и не ее несуществующих персонажей, а крохотные, но очень тяжелые шарики. Сгустки металлической реальности, конкретной, как деньги, власть и бабы, — то, ради чего стоит жить.
Савва Сретенский не забывает своего благодетеля, так же как он — его. Время от времени он оказывал «чикагскому дядюшке», ныне полковнику ФСБ, кое-какие услуги, требующие сноровки, влияния и умения держать язык за зубами. Это бывало сопряжено с трудностями, но Савва терпел: выгоды от поддержания давнего знакомства перевешивали неприятности. И дождался момента, когда соглашение принесло обоюдную выгоду. Оказывается, у «чикагского дядюшки* завалялся еще один племянник. То есть таких «племяшей», как Савва, у него пруд пруди, но этот племянник, кажется, действительно был родственником полковника. Не сынок, это точно: фамилии-то у них разные, да и мордой лица не похож… Словом, этот более или менее подлинный племянник возглавлял банк «ЭММА», реклама которого втыкалась в перерывы любого уважающего себя художественного сериала, но внезапно исчезла. Выяснилось, что под финансовой эгидой «ЭММЫ» ловкие и сообразительные люди вовсю торговали с западными капиталистами особо хитрожопым способом. Суть тут вот в чем: объявляя, что в стране существует свободный рынок, правительство продолжало на внутреннем рынке контролировать цены, но только на особо важные товары: газ, нефть, уголь, алюминий, лес, удобрения… Внутренние цены на перечисленные категории составляли крохотную часть от них же на мировых товарных рынках. Ну и ушлые соотечественники, раскусив комбинацию, под прикрытием фирмочек-однодневок покупали российский лес и алюминий по внутренним ценам, а гнали их за рубеж по внешним. Чтобы избежать налогов, пользовались фальшивыми счетами по импортно-экспортным операциям, где отборный лес, скажем, регистрировался как низкокачественный… Раз дают, грешно не брать! Но, пользуясь другой народной поговоркой, надо сказать: не все коту масленица. Великий пост грозил «ЭММЕ» — конечно, с конфискацией имущества. Здесь и вступал в дело Савва, спасая то, что еще можно спасти, то, что дядюшкин племянник должен был передать ему. В руки. Лично.
Явившись в уродливое современное здание, где базировался банк «ЭММА», Савва Сретенский обнаружил, что племянник страдает манией преследования. Иначе зачем ему потребовалось заточать себя в хитромудрой коробочке, обнесенной дверьми с многочисленными кодовыми замками? Набрав сообщенный заранее код на наружном дисплее, Савва с эскортом сообщили, что они прибыли к Самому, и были пропущены в вестибюль, отделанный серым мрамором, где их внимательно осмотрели, буквально обыскали взглядами, прежде чем допустить к следующей двери и следующему коду. Всего было три барьера, три двери, три кордона. С каждым новым препятствием Савва все сильнее раскалялся и пыхтел, как самовар. Он, можно сказать, сделал милость, пришел всего с двумя оруженосцами, а в етитской «ЭММЕ», вместо того чтобы завопить во всю ивановскую: «Отворяй, честной народ, Савва Сретенский идет!», пялятся на Савву, как зоолог — на лягушку. Лягушка в банке. Какие черти его понесли в этот гадский банк?