Страница 50 из 77
Обгон на этой узкой улочке был запрещен. «Какой-то Михач куражится», — досадливо подумал Турецкий и прибавил газу. Гаишников, как обычно, когда они по-настоящему нужны, поблизости не отмечалось. Владелец фиолетового «ауди», пижонски сверкающего, точно сорвавшийся с новогодней елки и не достигший земли стеклянный шар, явно намеревался поравняться с Турецким. Интуиция молчала. Послав неясное предупреждение, она решила, что ее роль на сегодня сыграна. Принимать решение оставалось самому, в трезвом уме и твердой памяти. Исходя из соображений, что не стоит рисковать жизнью из-за копеечной гордости, Александр Борисович подумал: пусть обгоняет на здоровье! И сбавил скорость…
Фиолетовый «ауди», совершив крутой вираж и хромоного вывернув колеса, заехал на тротуар. В это остановившееся, но далеко не прекрасное мгновение Турецкий успел заметить все: и то, что боковое стекло, невзирая на морозную погоду, оказалось опущено; и что лицо водителя — заурядное, с чуть приплюснутым лбом, характерным именно для таких вот квадратных черепных коробок, и глубоко запрятанными глазами, взблескивающими, как беспокойные канцелярские кнопки, полно ожесточения, которое человек нагнетает в себе, когда собирается убить другого человека: даже если это занятие становится частью профессии, обихода, распорядка дня, оно никогда не становится привычным и естественным, потому что неестественно по своей сути; и что это лицо находится в полном согласии с глядящим поверх опущенного стекла дулом оружия: ствол укорочен, по-видимому обрез… Об этом и о многом другом успел хаотично, не фиксируясь, поразмыслить Турецкий, в то время как тренированное его тело, независимо от мозга, выполняло Единственно нужные действия: раз — пригнуться, два — достать пистолет… До счета «три» не дошло. Человек с приплюснутым лбом, набравшийся уже ожесточения и до отказа накачавший себя опытом убийства, успел выстрелить первым. И все предчувствия, обещания и сомнения растворились в яркой вспышке огня. «Москва взорвалась», — возникла напоследок совершенно нелогичная мысль, но и ее слизал огонь, превращаясь во тьму, и ничего не осталось,
38
Савва Максимович Максимов, более известный под именем Саввы Сретенского, не любил проигрывать. То есть, как и всякому другому уголовнику, вступившему на тернистый путь противостояния закону, ему приходилось знавать и проигрыши, и провалы, и временные отступления. Но он никогда не сомневался, что в конечном счете победа останется за ним. Настырный, он поднимался, отряхивался и снова стоял на своем, навязывал судьбе свою точку зрения, пока она не сдавалась и не возвращала Савве то, что перед этим отняла.
В чем-то он был схож с неунывающим Питером Реддвеем: тип сильного толстого мужчины. Однако на объеме талии сходство кончалось. Округлый, приятный, масленый Реддвей напоминал продукт западной цивилизации — любимый им гамбургер. Из причудистого, занозистого Саввы вечно выпирали мешающие другим отростки, точно из клубня картофеля — основного в России блюда. Если учитывать грязную среду, в которой Савва проводил свои дни, уподобление картошке заиграет дополнительными оттенками смысла.
Уж такой он, Савва! Другие долго закаляют подкожножировой слой, вырабатывая антиударность, а он с ней, считай, родился. Новый удар — не трагедия. Это — вызов, на который у него найдется достойный ответ. Так его жизнь выучила. И родитель, которому Савва теперь благодарен. Своеобычный человек был этот Максим Максимов, назвавший сына Саввой — «неволей», пророча и регулируя его судьбу!
В детстве Савва уже был толст, и над ним смеялись. Придя со двора старой Сретенки, где его опять не приняли в игру и к тому же снова тыкали самодельными палками, как борова, проверяя величину жирового слоя, он утыкался в мамин фартук и выплакивал душевную боль и негодование: «Почему-у-у они меня дразнят толстым? Ну почему-у-у я то-о-олстый?» Драться он не мог: мама и бабушка строго запрещали отвечать обидчикам, говорили, что только плохие мальчики дерутся, а их Саввочка не такой. «Ты совсем не толстый, деточка, — утешала мама, — у тебя широкая кость, ты уродился в дедушку…» Утешения не помогали: в них отсутствовал конструктивный момент. Допустим, вернется Савва во двор и скажет мальчишкам: «А я совсем не толстый, у меня широкая кость, я в дедушку уродился…» Что, они после этого заявления извинятся и начнут с ним играть? Еще громче заорут: «Толстяй, жирдяй, жиртрест!» Мама авторитет утратила, и тогда Савва обратился к папе, который лежал на диване, спиной к окружающим, лицом к стене, косо приплюснув к ней ладонью газету, и поделился неприятностями — уже без истерики, без слез, по-мужски. Папа не соизволил повернуться. Глаза его остались устремлены в газету, когда он дал поистине конструктивный совет: «Мало ли что толстый? Зато сильный! Выйди и насажай им всем пенделей. И чтоб не вздумали смеяться, везде свою силу показывай. Понял? Чуть что, ради того, чтоб всех поставить на место, — бей в скулу!»
Те, кто свели знакомство уже со взрослым Саввой Максимовым, иногда задавали риторический, по их мнению, вопрос: «Откуда такие только берутся?» Знаете, откуда на самом деле берутся такие люди? Из битых, которые вдруг осознали, что сами могут бить. И сильно бить!
Эта особенность поведения, выработанная в нежном возрасте, помогла ему в местах заключения: не успевший особенно ничем проявить себя на воле, молодой Савва, который присвоил себе необременительное и пристойное погоняло Сретенский, ухитрился построить всех сосидельцев, установив ровные уважительные отношения с ворами в законе, на которых, оценив соотношение сил, не решился наезжать, а тех, кто оказался слабее, физически или морально, подмял, причем так оперативно, что они сами едва успели понять, каким образом по доброй воле стали отрывам. Сретенскому долю от передач и стирать ему носки Такая прыть не осталась незамеченной, и в один серый, как зоновское одеяло, день Савву отконвоировали в комнату социалистического перевоспитании, где ждал его ранее не виденный, в штатской одежде, но с военной осанкой, тип. «Следователь», — предположил Савва и ошибся. Тип тряхнул головой, откинув назад внушительную волну густых волос, и с белозубой улыбкой доброго дядюшки, явившегося из Чикаго, чтобы облагодетельствовать племянника, подсунул заграничные сигареты. «Ого, «голуазы», крепкие!» — распознал Савва и отказался. «А я рассчитывал, тебе понравится, — сощурился «чикагский дядюшка». — Ты ведь у нас, Савва, парень крепкий». Савва без трепа ожидал продолжения. «На волю хочешь?» Савва неопределенно пожал плечами. Кто ж туда не хочет; вот только цена, которую придется заплатить за выход на волю, может быть слишком велика… Оценив сдержанность Саввы, «чикагский дядюшка» кивнул, словно подтверждая, что в нем не ошибся. И отвернулся, задумчиво глядя в окно, где ничего интересного не было: всего лишь припорошенный снегом плац внутреннего двора в обрамлении колючей проволоки. Не было даже- клочка неба — единственной детали пейзажа, которая должна быть доступна заключенному: и такой ничтожной малости Савву лишал необъятный, затмевающий всю вселенную забор. «А условия?» — не вынесло вольнолюбивое сердце Саввы Максимова. «Безо всяких условий», — невозможный ответ донесся в обратной проекции, отраженный оконным стеклом. «Э нет, — сообразил умный Савва, — это для меня круто. Я на такое не подписываюсь». «Молодец, — «дядюшка» больше не улыбался, — понимаешь, что бесплатный сыр бывает только… где? Ладно. Условия мы тебе сообщим».
Условия и в самом деле проявились, стоило Савве вдохнуть вольный воздух. Оказывается, пока он сидел, в Москве расплодились чеченские бандиты, с которыми советской власти справиться не под силу. У КГБ, откуда, по всем приметам, явился Саввин благодетель, возник план: обуздать чеченскую преступность при помощи русской. Кому, как не бандитам, знать бандитские методы борьбы? Конечно, Савва будет не один: ему дадут подручных. Ребята надежные, проверенные. Кое-кто из них тоже сидел… Так что не дрейфь, казак: прорвемся! Специально под Савву была создана организация с ничего не говорящим названием, на банковский счет которой сразу поступил не слабый начальный капитал. Откуда взялись деньги, спрашивать было нечего: пьяному ежику понятно, что КГБ в предвидении крупных и неприятных перемен распихивает деньги коммунистической партии по коммерческим структурам. Уголовникам они доверяли больше, чем некоторым соратникам.