Страница 38 из 77
В конце концов книга вышла под маркой журнала, где трудился Юдин. Президент что-то заподозрил. Тогда, чтобы усыпить его бдительность и на корню отсечь идею возмещения ущерба, нажившийся Корсунский стал переводить некоторые суммы на счет президента — якобы доходы от продаж. Зато Юдин познакомил его с президентом, чье могучее государственное крыло не раз прикрывало Валентина Янкелевича от мелких и крупных превратностей судьбы. Тогда-то Корсунского и приняли в теннисный клуб. Приходилось, источая обильный пот, скакать козликом по корту, терпя насмешки некоторых приближенных президента. Ну и что, подумаешь! Поскакал чуть-чуть, не переломился. Зато — где сейчас они, чересчур смешливые? Вот то-то… А Корсунский — в Лондоне.
Валентин Янкелевич поерзал на стуле и выудил из кармана брюк дамское зеркальце. Размером с пудреницу, в позолоченной оправе, оно имело шокирующе гламурный вид, особенно в сочетании с отражающимся в нем лицом — треугольные мефистофельские брови, горбатый нос, губы, которые сейчас искривила обида… Постепенно черты выравнивались, губы распрямлялись — Корсунский возвращался к состоянию довольства собой. Он примерял на себя заново переживаемые детали, вычитанные из книги Зернова, и находил, что все не так плохо. Семенил, прыгал, просачивался в щели — ну так что же? Он применял некрасивые средства во имя победы, но он победил. Все знают, что на его совести много трупов. А трупом больше, трупом меньше, какая разница?
Привычный к смешению правды и лжи, Корсунский стоял выше того, чтобы опровергать приписанную ему причастность к смерти Питера Зернова. Мало ли что ему приписывали и припишут еще! Все это маски, которые моментально прилипают к лицу. Вместо того, чтобы терпеть боль, отдирая маску от кожи, лучше полюбить приданный ему облик. И этот облик, и другой, и третий…
Корсунский не мог прекратить актерствовать даже наедине с собой. И в роли убийцы Питера Зернова он себе нравился.
28
— Ир, может, ты есть хочешь? У меня пирог поспел…
Этой фразе, радикально изменившей неприязненные отношения двух соседок, предшествовала цепь событий. Начать хотя бы с того, что Гале захотелось пирогов. Не тех гадких, с осклизлой начинкой из удушенных котят, что продаются во всех придорожных киосках, а настоящих, которые ее выучили печь мама с бабушкой. В Москве, в общежитии, Галя ощущала такой неуют и постоянный стресс, что позволила себе временно наплевать на стройную фигуру и дать волю кулинарному увлечению. С самого раннего утра, как только Ира отбыла на работу, Галя стремительно замесила тесто в синей эмалированной кастрюле, которую приобрела в целях обзаведения первоначальным хозяйством, обернула кастрюлю всеми имеющимися в наличии теплыми вещами и, взглянув на часы, ринулась к автобусной остановке, чуть-чуть опаздывающая, но довольная. Вечером будет пить чай с пирогами. А днем, возможно, судьба преподнесет ей сюрприз в виде фактов о причастности мужа Валентины Князевой к убийству Питера Зернова…
«Стой! — одернула себя Галя. — Тебе что, сильно приятно будет, если у Валентины не то что любовника — и плохонького мужа не станет? Тю! Такая милая женщина…»
Человеческие чувства делали из Гали альтруистку. Но профессионализм опера Романовой толкал ее к жажде крови. Если Егор Князев виноват, жена там или не жена, пусть расплачивается.
Профессиональная кровожадность осталась неудовлетворенной: на запрос о том, работал ли Егор Князев, 1968 года рождения, в специальном взрывном отделе ФСБ, ответ пришел отрицательный. Для очистки совести Галя попросила дать ей просмотреть эти списки и сидела над ними, вооружась остро заточенным карандашом, но тщетно: Князевы избегали служить во взрывниках. Служили там Ивановы, Петровы, Кузнецовы и даже некий Г. Печенкин — как в насмешку, именно 1968 года рождения. В остальном никаких ценных сведений Романова не получила. Вернувшись домой, обнаружила, что тесто из кастрюли уползло, вследствие чего всем шерстяным вещам, обматывавшим его, придется учинять внеочередную стирку.
«Ничего, — успокоила себя Галя, — переживем».
Вечерние пироги казались единственной отдушиной за весь долгий бестолковый день. Но стоило их слепить (начинкой послужила вчерашняя вареная картошка) и поставить в грязную, черную, но работающую духовку кухонной плиты, в коридоре общежития раздался скрежет ключа и вслед за тем — стук каблуков Иры, отряхивающей сапоги, прежде чем войти. Галя немедленно ретировалась, предоставляя соседке, как всегда, право на безраздельное владение кухней, если ей того хочется, и надеясь, что к тому времени, как придет время вынимать пироги из духовки, Ирино пребывание в этой части квартиры закончится. Не тут-то было! Владение кухней Ира понимала именно как безраздельное, компромиссов она не признавала и обосновалась на кухне, она прикрыла кухонную, матовым стеклом забранную дверь за собой и какие-то звуки там издавала, вроде как бы певуче сама с собой разговаривала. Изредка монолог становился отчетливее, в нем вырисовывалось что-то близкое к «Сережа, Сережа, как же так, как же так»… А время не стояло на месте, и в Галину комнату начинал уже заползать сытный теплый запашок, становящийся все настойчивее и гуще, грозящий вот-вот перейти в горелый чад, и прощай тогда тесто, прощай вчерашняя картошка, годная для съедения, и Галя осмелилась совершить решительный шаг. Этот шаг она сделала на кухню, распахнув дверь, и остановилась от изумления и неловкости. Ира, ее неуживчивая, скандальная соседка, вздрагивала, низко склонясь над столом. По сморщенному красному лицу катились слезы, на покрывавшей стол клетчатой клеенке образовалась заметная лужица.
— Чего надо? — сердито вскрикнула Ира, вытирая кулаком правый глаз, в то время как левый уперся в Галю с пламенным негодованием. — А тебе-то чего от меня надо?
Галя обычно болезненно воспринимала любую грубость, особенно от этой чужой и безразличной девушки, но сейчас обижаться, если бы она и захотела, не получилось бы. Плачущее лицо приобрело жалобную некрасивость, у белых волос проступали черные корни, на плече яркого малинового свитера образовалась невидимая Ире, но замеченная сейчас Галей дырочка — все такое беззащитное, уязвимое… Галя спокойно подошла к плите, выключила духовку (точно успела!) и обернулась к Ире:
— Ир, может, ты есть хочешь? У меня пироги поспели…
— Пироги! — с первобытным отчаянием выкрикнула Ира. — У человека жизнь рушится, а ему пироги предлагают! Всякие дуры толстые, приезжие!
— Ты ж сама приезжая, — спокойно, не повышая голоса, указала на очевидность Галя. — Мы с тобой обе приезжие. Что ж мы будем друг на друга орать?
Теперь Ира протерла оба глаза кулаками от слез, после чего уставилась на Галю — с удивлением и каким-то новым, ранее не отмеченным чувством.
— Да, — признала она. — Ты права. Обе мы дуры приезжие. Сами виноваты. Понаехали зачем-то в Москву. Думали, в поисках счастья, а оказывается, затем, чтоб москвичи тут о нас нош вытирали.
— Ир, тебя кто-то обидел?
— Вроде того. Хотя нет… наверное, сама виновата… а в общем… Галь, а пироги — это ты серьезно предлагала? Тогда знаешь что: давай я поставлю чай. Или кофе растворимый у меня есть, «Нескафе», хочешь?
Пирога удались в самый раз, правда, корочка чересчур затвердела, но домашний теплый дух с лихвой возместил такие мелочи, и под хорошо пропеченное тесто с картофельной начинкой и под растворимый кофе замечательно пошла история Ириных московских терзаний.
Еще с первого дня своего пребывания в муровском общежитии Галя втихомолку ломала голову: как связана Ира с милицией? Оказалось, связь весьма косвенная и прихотливая: Ира — бывшая жена приезжего милиционера, который пошел на повышение и по пути служебного роста подобрал себе новую подругу. Прежнюю подругу милицейской жизни из общежития, едва не ставшего их семейным гнездышком, не вытурили, но предупредили, что с января следующего года придется съезжать. Регистрация тоже кончается; а на той работе в торговле, которой она сейчас занимается, неизвестно, продлят ли. И домой возвращаться не хочется, и остаться в Москве возможности нет. Разъяренная мужским предательством и работой, приносящей копейки, Ира решила: как со мной, так и я! Пыталась подцепить богатого женишка. Авантюра обернулась хуже некуда: любовник, сын строгих московских родителей, водил в милицейское общежитие своих приятелей, устраивал пьянки и дебоши, так что на Иру уже дважды жаловались коменданту. Ира все терпела — не из-за квартиры и прописки, потому что чем дальше, тем отчетливее понимала, что московские родители ее не примут; просто привязалась к этому Сереже никчемушному… если хотите, полюбила. А он ей сказал, что она корыстная, что она обманом хотела забеременеть, чтобы он женился на ней… Сережа! Сережа! Ну и кто ты после этого, как не скотина?