Страница 26 из 69
Часа полтора мы бегали по саду, потом отрыли беседку, очистили дорожку до калитки, играли в снежки. Я думала, что, наверное, Ермак в угрозыске держит себя куда серьезнее, его бы сейчас не узнали.
Потом мы помогли друг другу стряхнуть снег и вернулись в дом, румяные и проголодавшиеся. Напились чая, поели, болтая кто во что горазд. Даже не могу вспомнить, о чем мы говорили и почему нам было так смешно...
После завтрака Геленка со вздохом сказала:
- Я должна упражняться - отработать некоторые места. А вы займитесь чем хотите: читайте, спите, разговаривайте, смотрите телевизор или берите лыжи и идите в лес.
Мы решили идти в лес. Я надела свой новый лыжный костюм сочного зеленого цвета, под него - теплый белый свитер, белую вязаную шапочку, башмаки и - была готова. Ермаку мы нашли в чемодане пушистую шерстяную фуфайку Владимира Петровича. Великовата, но теплая и очень шла ему. Нашли мужскую вязаную шапочку и шарф, но Ермак почему-то не захотел их надевать.
Мы еще не вышли за калитку, а Геленка уже играла какие-то сложные гаммы. Свернув с дороги, мы ушли в лес. И сразу нас покорила чистая проникновенная тишина.
Ермак шел впереди, чтобы прокладывать лыжню, а я за ним. Снег был так легок и пушист, что вокруг ног словно метель бушевала. Но небо в просветах сосен синело, как весной. Я легко отталкивалась палками, не отводя глаз от Ермака.
Внезапно меня охватил такой прилив нежности к этому худенькому, невысокому пареньку, что я чуть не заплакала. Еле перевела дух. Все мне было в нем так мило, так дорого, что не выразить никакими словами. И эта его угловатость, и резкие черты лица, и серо-зеленые глаза, такие яркие, такие умные и добрые, и его застенчивость, которую он подавлял, и этот подстриженный затылок. У него были маленькие для мужчины руки и ноги - туфли размером тридцать девять, не больше. Он сам заботился о себе: у него же никого нет. И в детстве сам должен был заботиться о себе да еще и о трудных, безалаберных своих родителях. Какое, наверное, это счастье - заботиться о нем! С какой радостью я готовила бы для него обед, что-нибудь самое вкусное, и стирала бы его рубашки, и гладила, и сама чистила его костюм. Я бы так заботилась о нем, как никогда не заботилась о моем бедном отце...
Сквозь мою бесконечную нежность к Ермаку проступило что-то похожее на угрызение совести: почему я так плохо забочусь об отце, раз уж мама игнорирует его?
Конечно, если я стирала себе, то прихватывала по пути папино и мамино белье, но часто бывало так, что папа сам включал стиральную машину и бросал туда все, что лежало в баке для белья. И сам себе гладил рубашки, брюки.
Теперь я буду гладить папе.
...Мы вышли на поляну и остановились под старой сосной, вершина которой качалась в небе. Ермак хотел что-то сказать, но вдруг запнулся и молча смотрел мне в лицо. А вокруг одни сосны, только сосны - старый, мудрый, приветливый бор.
Сосны шумели на ветру - внизу-то, у подножья, было тихо - протяжно, тревожно и радостно. Ветер то стихал, словно прислушивался к чему-то, то порывисто срывался, и тогда с разлапистых, отяжелевших ветвей падал снег и рассыпался пушистым холодным облаком.
- У вас такие доверчивые, сияющие глаза, - проговорил Ермак смущенно,как будто вы ждете от жизни одной радости.
- А разве это не так?
- Жизнь не может быть сплошной радостью,- с сожалением ко мне проговорил Ермак.
- Но сама жизнь - это радость! - воскликнула я уверенно.
Ермак медленно покачал головой.
- В жизни еще много тяжелого и страшного. Вот я сейчас иду на лыжах сосновым бором с доброй и славной девушкой - мне хорошо, но я не могу забыть: Зине Рябининой грозит опасность, а кто-то бьет сейчас сынишку, которого нельзя бить, потому что у него слишком развито чувство достоинства. Или Шурку Герасимова с его тягой к добру и... моральной неустойчивостью. А рядом с ними Зомби... У него даже сентиментальность, свойственная преступникам, отсутствует, что такое добро, он просто не понимает, не может понять. А чувство юмора у него так искажено, что он может найти смешным то, что всякому нормальному человеку покажется жутким. Сталкиваясь со злом по роду своей работы, я никак не могу согласиться, что жизнь - это одна радость...
- Но не все же вокруг нас преступники! - воскликнула я в отчаянии.
- Конечно, не все, но, пока остается хоть один, я не могу согласиться, что жизнь это только радость.
- Ну а простое человеческое счастье... пройти лесной тропинкой по утру и услышать пение птиц - разве это не радость? А это ведь всем доступно!
- Радоваться пению птиц в лесу можно лишь тогда, когда на душе мир и покой. А такой, как Зомби, способен бросить камнем в поющего соловья.
Дался ему этот проклятый Зомби!
- Но вы-то радуетесь?
- Я радуюсь, но не могу забыть, что Зомби существует. Я не знаю, как пробудить в Зомби человечность. Пытался не раз... ничего не вышло. Его очень это потешало. Он очень смешлив - по-своему.
- Ермак, вы всегда думаете о них, всегда? Ни на минуту не забываете?
- Когда я на работе, они со мной глаза в глаза, когда я иду домой жить для себя, они отходят немного в сторону... Идут по обочине дороги... В общем-то, я не могу о них забыть, даже когда сплю. Бывает, что, засыпая, я не нахожу слов для того или другого, а просыпаюсь - знаю. Значит, пока я спал, подсознание мое нашло эти нужные слова.
- Но, Ермак, ведь это ужасно!
- Почему ужасно? Так, по-моему, происходит со всяким, кто всерьез относится к своей работе. Отсюда и пословица: утро вечера мудренее.
Ермак некоторое время молча смотрел на меня.
- Мне вдруг так захотелось оградить вас, уберечь от разочарований,сказал он как-то даже удивленно,- должно быть, сказывается моя профессия.
- Спасибо. Но меня не от чего охранять. Со мной-то ничего не случится. Только две беды могут грозить мне: смерть близких или... неразделенная любовь.
- Последнее - вряд ли! - засмеялся Ермак, и мы пошли дальше.
Вряд ли... знал бы он!
Около часа мы шли молча. Ермак скользил на лыжах довольно быстро, и мне стало жарко. Мы вышли на опушку леса, на дорогу. Впереди белело поле, а потом опять темнел лес. Мы остановились, потому что увидели стайку снегирей, они оживленно щебетали вокруг сосновых шишек. Снегири были киноварно-красные, а шея и спинка светло-серые. До чего же красивые ярко-красные птички на белом снегу. И прыгали как мячики!