Страница 47 из 100
***
Самым отвратительным для меня было - завтракать с помощью черпака, ложки то есть, и сидеть на стуле, свесив ноги. Не еда, а наказание! Колдуну же нравилось поедать ложкой кучу жидкой сладковатой гадости, похожей на рвоту. Не пойму, что за радость эта ложка, когда гораздо удобнее есть руками? Или еще проще - наклонить тарелку и понемногу выливать гадость в рот. Нет же, мучайся.
Ненавижу тебя, колдун. Ненавижу, ненавижу, ненавижу! От злости я аж подавилась, отодвинула пустую тарелку. Хорошо, хоть мысли он читать не умеет, иначе ему было бы неприятно находиться рядом со мной и смотреть, как жестоко я его убиваю.
Промокнув рот тряпкой, колдун встал.
- Идем, Талиша. Ты еще не знаешь, но у тебя сегодня счастливый день, я даже завидую тебе, потому что ты впервые увидишь море.
После завтрака мы снова сели в карету и поехали. Здесь вокруг были холмы и лес такой густой, что неба не видно. Вспомнив, как добрый лес помогал мне с Мышем, я снова попросила помощи, но он не избавил меня от злой воли колдуна. Я по-прежнему не могла ей противиться.
Если вчера случившееся оглушило меня и притупило чувства, то сегодня нахлынуло отчаянье. Не хотелось ни двигаться, ни дышать, казалось, что мир злой - и люди, и деревья, и даже воздух. Спрятаться, залезть от них под лавку, в темноту.
Ближе к вечеру мы въехали в стойбище... Точнее, город мягкотелых, где тоже были каменные дома с красными крышами. Колдун сказал, что он называется Сердце Дракона, и дальше мы не поедем, останемся тут, "пока не подует благоприятный ветер".
Мы ехали между высокими домами, будто в овраге. Люди здесь были яркие, в красивых разноцветных одеждах, их было много, так много, что казалось, пестрая река течет вдоль дороги. Только теперь стало ясно, какие крошечные семьи заргов, в Пустоши, откуда мы пришли, мягкотелые не строили городов, там людей было мало, и мне думалось, что нас много, теперь же стало ясно, что заргам никогда не одолеть мягкотелых, даже если все семьи объединятся.
И как жить дальше? Я смотрела на улицу, и в груди будто бы росла дыра, затягивала внутрь краски, людей, радость, никогда не будет, как раньше, будут чужие люди и чужой мир, меня лишили воли, и я не могу даже умереть...
Впереди, за домами, блеснуло что-то ослепительно-синее и снова исчезло за каменными стенами, и я напряглась, вытянула шею, глядя перед собой. Что это там...
Снова блеснуло, вроде бы у синевы не было конца, а когда мы выехали на пятачок, где толпились страшные бородатые дядьки, я захлебнулась собственным дыханием. Передо мной словно расстилалась бесконечная шелковая ткань, синева вздыхала, колыхала огромные лодки с изогнутыми носами, весел у них было очень много, так много, что не хватит рук, чтоб посчитать. Красивые, гордые, с трепещущими полотнами на длинных палках. По лодкам бегали люди, одна, двигая веслами, отплывала назад. Лодки поменьше стояли на берегу, перевернутые вверх днищами. Два усатых дядьки выгружали из маленькой лодки, прибившейся к берегу, кадушку с рыбой. Над синей водой туда-сюда сновали белые птицы с черными кончиками крыльев, истошно вопили, одна такая околачивалась возле рыбаков, когда у них из кадушки выпала рыба - небольшая, серебристая, с ладонь - схватила ее и полетела прочь.
Было так красиво, что я забыла о колдуне, о том, что я теперь - рабыня, об уготованной мне страшной участи, и пожирала море глазами, впитывала ощущения.
- Можешь подойти к воде, но учти, она соленая...
Не дослушав его, я спрыгнула на землю и побежала босиком по серым круглым камням, остановилась у кромки воды, которая то накатывала на берег, ворочая камешки и оставляя белую пену, то убегала. Не задумываясь о том, что будет дальше, я скинула рубаху и плюхнулась в воду прямо в штанах, нырнула, открыла глаза и увидела солнце, состоящее словно из множества мерцающих кусочков, косые лучи, пронзающие толщу воды и трепещущие на дне.
Вынырнув, я шумно выдохнула, прочистила нос, облизала соленые губы и поплыла к берегу. Красота-то какая! Развернувшись, не удержалась и снова нырнула, потом - еще и еще раз. Не хотелось в духоту кареты, а тем более - видеть отвратительную рожу колдуна. Так хорошо, как будто ничего страшного не случилось. Стать бы рыбой, уплыть бы и все забыть.
- Талиша, нам пора, - прокричал колдун, и я нехотя вышла на берег, неторопливо отжала волосы, потрясла головой, легла на горячие камни, чтоб штаны сохли, потом перевернулась, накинула рубаху и поплелась к карете, заняла свое место и уставилась на ручейки воды, сбегающие к ногам.
- Ты еще накупаешься, - успокоил колдун. - Ведь жить будешь на корабле.
Я не придала услышанному значения - подумала, что "корабль" - какой-то особенный дом, но мы поехали прочь от города и остановились напротив здоровенной лодки, что покачивалась на воде в отдалении от берега, и вместо носа у нее была выстроганная из дерева морда чудовища. Три дядьки, сидящие на берегу кружком, бросили свое занятие и спустили на воду маленькую лодку, склонили перед колдуном голову и сказали хором: