Страница 30 из 35
Всеслав встал, немного отступил и скрестил руки на груди.
- Княгине предлагали, подняться на самый верхний этаж вежи к лучникам, она отказалась. А Любава все же дружинница Ингигерд. Она была вооружена и продержалась нужное время.
- Да? Ты видел?! Или просто поверил женскому рассказу?
- Ваше Величество! Ты напрасно подозреваешь ее в такой измене. Но я действительно видел этот бой своими глазами. Мы как раз ворвались в вежу в тот момент.
- Эта девчонка смогла продержаться против воинов?!
- Смогла. Она вооружена клинком из отличной стали. Такой стали мы здесь даже и не имеем. Этот клинок, направляемый даже слабой женской рукой, пробил кольчугу ее противника. Тот верзила, по-моему, был не слишком привычен к мечу. Я бы сказал, что он привык к топору, так он махал своим клинком. Но у меча против топора преимущество длины, не говоря уж о том, что в тесноте вежи размах не тот. Пришлось, видно, сменить более привычное оружие на менее привычное.
- Был?! То есть твоя невеста прикончила в бою верзилу, махающего мечом как топором?! Это ты хочешь мне рассказать?
- Нет. Прикончил его я. Она его ранила, кровь хлестала из пробитой правой руки, дальше она только уворачивалась от его ударов. Его защиту пробить больше не могла, это ты прав, но и он не мог ее прикончить, я своими глазами видел, когда к ним прорубался. Рядом с ней находился совершенно измученный Рагнар. Его, видимо, она и защищала. В этот момент кто-то сбоку бросил в нее сулицу. Если ее кольчуга была так же хороша, как и клинок, то сулица, даже брошенная с близкого расстояния, ее бы не убила, но с ритма боя она бы наверняка сбилась, и тот верзила разрубил бы ей голову. Рагнар, видимо, просчитал это за долю секунды и отбросил дочь в сторону. В него попала и сулица и меч того верзилы. И только тут подоспел я. Вот так было дело.
- А моя Предслава? Как ты думаешь, почему она не поднялась наверх?
- Не знаю? Сказала, что предпочитает смерть плену.
Болеслав опустил голову.
- Дура баба, - еле слышно сказал он. - Ну чего ей не хватало? Умерла...
Он помолчал, поднялся на тронное возвышение, сел на трон и понурился.
- Ладно. Я закрою глаза и одобрю твои грамоты от моего имени. У тебя действительно не было времени, раздобывать подлинные. Ладно. Но знаешь ли ты, - король поднял голову и пристально посмотрел на своего рыцаря, все еще стоящего перед троном со скрещенными на груди руками, - что в свите твоей невесты укрывался тот самый монах, который вызвал раздор между мной и моей княгиней, между мной и моим архиепископом?
- Как?! - потрясенно выдохнул Всеслав и даже руки опустил. В его голове в этот самый момент все детали сложились в четкую картину. И пришлось поверить, что тот простонародный монах, который исцелял поселянок от всех их женских болезней и был тем самым ревностным священником, который обличил правителей этих земель в творимом ими беззаконии во имя неугодной Богу высшей цели.
- Да. Отец Афанасий. Ты не знал? Так вот. С женщинами я не связываюсь. Твоя невеста не пострадает. Но этого монаха ты мне найди и выдай, - голос Болеслава стал глухим от еле сдерживаемой ненависти, в которую вылилось его горе от неожиданной смерти удивительной женщины, красавицы-княгини Предславы Владимировны. - Уж он-то мне за все заплатит.
Всеслав взглянул в яростные глаза короля, молча низко поклонился в знак согласия и вышел в неприятной тишине, которая, казалось, холодила ему спину. Он вышел из тронного зала в пустую приемную, но вдруг навстречу ему шагнул ожидающий конца его разговора с королем человек. Одетый в полное облачение православного монаха, с куколем по самые брови, делающим его необычайно высоким, с шелестящей сзади черной мантией, с седой длинной бородой, тот самый отец Афанасий приветствовал Всеслава неспешным кивком. И молча прошел в зал, где все еще сидел на кресле-троне первый польский король.
Всеслав не стал ждать, чем кончится эта встреча. Он очень устал, отчаянно тревожился за Любаву и потому, не задерживаясь больше в Гнезно, отправился во Вроцлав.
Любава устроила в своих больших покоях лечебницу. На сундуках, на подстилках из соломы лежали тяжелораненые Творимир и Негорад. Негорад тяжело бредил, в бреду звал Оллисаву, невнятно ей что-то обещал, за что-то просил прощения. Творимир молча метался в горячке, да так, что по очереди дежурившие рядом с его постелью Сольмир и Добровит, с трудом его удерживали на постели. Любава спала урывками, изготавливая необходимые настойки, растворы, мази, питательные полужидкие блюда. Лучше всех выглядела, как ни странно, Ростила. Ей рассказал о смерти Харальда Сольмир. Рассказал осторожно, внимательно глядя на нее, ожидая тяжелого приступа горя. Но та побледнела, вздохнула, положила обе руки на живот... и успокоилась. Все силы души у нее сейчас уходили вовнутрь, туда, где медленно рос их с Харальдом сын. С ниспадающими из-под головного убора соломенного цвета длинными косами, аккуратная, спокойная, светлая, она выглядела так, что люди невольно оборачивались, чтобы еще немного ею полюбоваться. Даже стонущие в горячке больные немного затихали, когда Ростила поправляла им постели.
Вот эту картину сплотившихся в общем горе на чужой земле друзей и застал вернувшийся во Вроцлав Всеслав.
- Послушай, что там произошло, на нижнем этаже вежи? - спросил его Сольмир, сразу как только они оказались одни во внутреннем дворике замка. - Я был вместе с лучниками наверху. А Любаву сейчас не спросишь. Сам видишь, какая она.
Да, остановившийся взгляд новгородки Всеслава тоже пугал.
- Тяжелый был бой. Рубились в темноте и тесноте. Княгиня была обречена погибнуть в общей свалке.
Они помолчали.
- Когда я ворвался в вежу следом за германцами, один из них как раз вломился снаружи в лаз для выхода на наружную лестницу вежи. Такое чудище, на полголовы выше меня ростом. А Любава оказалась между ним и своим Рагнаром. Я был ошеломлен тем, что она здесь. Думал, что вижу ее в живых последние секунды, думал, что он убьет ее одним ударом. У меня в уме помутилось, не помню, как прорубался к ней сквозь германцев. Но она продержалась несколько минут.
Всеслав сглотнул, помолчал, успокаиваясь, потом продолжил.
- Я даже не заметил, что какой-то остолоп метнул в нее сулицу. В полумраке вежи, в мешанине среди своих и чужих. Сдурел мужик. Но сулица бы ее убила, я не успевал, опаздывал на несколько секунд. Рагнар отбросил дочку в строну и принял на себя и удар меча, предназначенный ей, и сулицу, тоже ей предназначенную.
Всеслав с силой потер лицо руками. Воспоминания были еще слишком свежими.
- Надо же, как он смог? Ведь он даже шевелился с трудом, когда мы его в вежу затаскивали. Он же в горячке был, когда мы его из погреба достали. В себя пришел только после того, как отец Афанасий приобщил его Святым Тайнам.
- Смог в самый важный момент. Настоящий воин не бывает бывшим. Он ее с большой силой отбросил. Да, кстати. Откуда там взялся отец Афанасий?
- Он с нами отплыл. Ты помнишь, его разыскивал пан королевский мечник.
- И княгиня его не узнала?! А ты знаешь, что это тот самый священник, который произносил ту проповедь? Из-за которой она Болеславу от ворот поворот дала?
- Я знал. Догадался. Она не узнала, - грустно, но без всякого надлома ответил Сольмир. - Он выглядел как холоп из простонародья. Она и не присматривалась. Княгиня же... - бывший муромский сказитель посмотрел на небо, сквозь листву липы, в тени которой они стояли. Сладостный запах липового цвета, мирное жужжание пчел, жаркое лето снаружи замка, мягкая тень во внутреннем дворике.
- Только накануне боя она его узнала. Он принимал исповедь и отслужил обедню, - Сольмир по-прежнему вглядывался в небо сквозь листья. - Он, конечно, знал, что она... она не переживет наступающего дня. После того, как наши втянули лестницу наверх, она была обречена... Ты не будешь смеяться, если я скажу, что надеюсь встретиться с ней в Будущем веке? Там, где все будут равны по положению. И главным будет состояние души.