Страница 62 из 69
Он сказал:
— Ладно, Рэй, поговорили. Пора идти.
— Я тебе сказал, никуда я не пойду.
Они посидели с минуту. Тони снова взвел курок.
— Так что же ты тогда просто не встанешь и не уйдешь?
— А ты пустишь?
— Я думал, это не важно — пущу я или нет.
— Все зависит от того, можешь ты выстрелить из этого пистолета или нет.
— Я могу выстрелить.
Рэй взглянул на него, и Тони понял, что тот утратил уверенность, увидел перемену в Тони.
— Может, мне тогда лучше не уходить.
— В таком случае, может, тебе лучше пойти сесть в машину.
— Не пойду.
— Будешь ждать, пока за тобой придут?
— Спасибо, что напомнил. Наверно, я все-таки уйду.
— Я тебя не пущу.
— Тогда я лучше останусь.
— Давай, уходи, попробуй.
— Пожалуй, не пойду.
— Почему бы не попытаться?
— Думаю, может, безопаснее будет тут посидеть.
— Не думаю, что это так уж безопасно.
— Не думаешь. Может, ты прав.
Рэй встал.
— А может, и пойду. — Он шагнул вперед, глядя на руку Тони с пистолетом, остановился, шагнул назад.
— Лучше не надо.
— Вот и я так думаю.
— Не знаешь, что делать, да?
— Я знаю, что делаю.
— Тогда я в тебя не выстрелил. Стрелял Бобби Андес. Почему ж ты думаешь, что я выстрелю сейчас?
— Так, рисковать не хочется.
— Думаешь, я изменился, да? Думаешь, теперь я в тебя выстрелю?
— Это опасное оружие. Рядом с таким опасным оружием поосторожнее надо.
— Самое для тебя безопасное — пойти со мною в машину.
— Не вижу в этом надобности.
— Ты меня боишься. Ты правда всерьез испуган.
— Не переоценивай себя, слушай.
— Так что же ты тогда не уходишь?
— Наверно, я и уйду.
— Что тебя держит?
Он посмотрел Тони в лицо. Он начал ухмыляться наглой понимающей ухмылкой, которую Тони так хорошо знал.
— Да пожалуй, ничего, — сказал он и снова шагнул вперед.
Его путь к двери свободен. Тони почувствовал, как его легкие стынут, он оцепенел, и вся его смелость пропала — крах и унижение на всю оставшуюся жизнь. Пистолет тем временем выстрелил. Он услышал вопль: «Ай! Сукин сын!» — после выстрела, который подбросил пистолет в его руке прямо ему в лоб, стул опрокинулся, и он завалился на спину. Рэй обрушился на него, как целый мир, держа что-то в руке, и времени хватило только опять взвести курок, а потом взорвалось солнце.
8
Солнце взрывается, и книга тоже. Сьюзен Морроу делает последнюю паузу, чтобы оценить. Чтение почти закончено, осталась одна глава. Дороти и Генри наверху — они вернулись с катка, когда Тони оставлял отпечатки своих пальцев на дверной защелке. Она слышала, как они топают на крыльце, громко прощаются сквозь снег, потом отдуваются и хихикают в прихожей. Теперь они разговаривают наверху — Рози с ними, — наверное, все о том же.
И снова Сьюзен находит в памяти веранду — ту, что была в Мэне. Тропинка и каменные ступеньки у лодочного сарая, тихая заводь, зеркальный полуденный блеск во всю ширь до самых деревьев. Они умирают, как ее мать с отцом. Как Бобби Андес. Как ее ревность. Как Эдвардово писательство. Как эта книга.
Эдвард скоро прибудет, и Арнольд тоже. Сьюзен без всяких на то причин думает об этом с ужасом.
Ночные животные 26
Трейлер был открыт лесу со всех сторон, стен не стало, крыша держалась на столбах, как навес. Он лежал под столиком для пикника, а Рэй убежал куда-то по берегу, вниз по реке, и его искали другие, так как знали, что Тони не может. Люди, которые суетились вокруг, исчезли, на его груди лежала скамейка, скинуть ее он не мог, он подумал: если отдохнет, то будет в порядке.
Небо над деревьями было сводом темноты, слабеющей до растворения в свете, мутновато-зеленой. Над ним был другой свод, которого он не видел, мир внутри мира. Это была изнанка век величиной с мир, но у него не хватало сил поднять их. Это сон, сказал он.
Но ни неба, ни век не было и это был не сон. Стояла полная тьма, а столики для пикника и деревья были порождениями мысли. Он знал, что иногда во сне кажется, будто не спишь, но наяву сомнений не бывает. Теперь он понимал. Он не спал, и что-то покрывало его глаза, как повязка. Он ничего не видел, но это был не сон.
Он вспомнил трейлер, как на него налетел Рэй, как разорвалось солнце. Он лежал на полу, затылком к стене, правая рука приперта к какому-то громоздкому предмету. Что-то навалилось ему на ноги. Что-то еще придавило голову.
Он не чувствовал, чем именно покрыты его глаза. Тони оторвал от пола руку, это движение он сделать мог, поднял ее к глазам, но не коснулся их, испугавшись. Это была не повязка. Он не хотел трогать глаза, боясь того, что обнаружит. Он хотел знать — это я во тьме или тьма во мне? Если бы Рэй выключил свет, могло бы быть так темно? Он попытался проверить, посмотреть на окно, на дверь, но посмотреть не мог — в его лице чего-то не хватало, пустое место, обрезанные провода. Он услышал сзади новость, шепотом: я ослеп, — что, когда он был помоложе, было бы худшей из всех возможных новостей.
Он двинул правой ногой, с ней ничего не случилось, с левой тоже. Предметом, лежащим поперек его ног, был стул, он вспомнил, как завалился на спину. Он поднял колено и сбросил его. Подумал о том, что Рэй сделал с его глазами, ослепил ли он его ударом по голове или в них и метил — пальцами, ножом или вилкой, — выдавил или выколол, и боль еще даст о себе знать. Он подумал, почему Рэй не схватил пистолет и не застрелил его. Он подумал, сколько прошло времени, как далеко Рэй успел уйти. Он, наверно, забрал мою машину, сказал Тони. Если ушел. Если не сидит сейчас здесь, не смотрит, не ждет, пока я очнусь, чтобы меня пытать.
Он чувствовал себя слишком отяжелевшим, свинцовым, чтобы испугаться этой мысли. Даже слепота его еще не испугала, хотя он понимал, что близится миг, когда она продерет его, как граблями. Он мерз, дрожал. К горлу подступила тошнота, он повернул голову, напрягся, но его не вырвало.
Тони Гастингс понимал, что прошло какое-то время, но все, что о нем помнил, — это как скреблось там, где раньше были глаза. Теперь он чувствовал, как горят пробоины, прорытые в его лице дыры с рыболовными крючками внутри. Боль была как громкий шум, он не мог думать, гадать, вычислять, единственные слова были: Пусть Это Немедленно Прекратится. По-прежнему не способный двигаться из-за какой-то штуки, давившей на голову, он ударил ногами и ягодицами об пол. Полез рукой в карман за платком, мал, сорвал галстук, развернул, приложил бережно к лицу, но его не хватило. Он вытянул из-за пояса рубашку, попробовал разорвать, не смог, смутно вспомнил кухонные полотенца над раковиной и, набравшись решимости, заставил себя приподняться вопреки грозившей ему, как Зевс с небес, головной боли. Но никакая головная боль не сравнится со всем этим, и он обнаружил, что может встать. Доковылял до стены, привалился к ней, наткнулся ногой на какой-то огромный предмет, нашел раковину, пошарил над нею, мягкий краешек одного полотенца, потом другого, схватил их, скомкал, слегка коснулся ими дыр на лице, потом крепко и мягко прижал их к ним, чтобы не пускать кислотный воздух.
Боль была сильной и постоянной, но уже не такой жгучей. Он нашел ногами стул, поставил его и сел, не убирая от глаз полотенец, чтобы не пускать боль. Он не знал, глаза у него или впадины, не смел потрогать и выяснить, не знал, высадил ли их Рэй или просто крепко вмазал ему по глазам кулаком, и Рэй ли вообще это сделал, или пистолет выстрелил слишком близко от лица. Когда-нибудь кто-нибудь осмотрит его и скажет. Мокрые ручьи и корка на щеках.
Он подумал: а точно ли оба глаза? Он отнял полотенце сначала от одной стороны, потом от другой. Воздух был едким. Провизжала второй раз та же новость: я слепой. Не мертвый, слепой. Его главный детский страх. До конца дней слепец, на ощупь. Зеленое, желтое, деревья, горы, океан, красные, голубые, пурпурные тона, оттенки фиолетового.