Страница 40 из 69
Интерлюдия вторая
1
Проснись. Свет, пустой квадрат, люк захлопывается, отсекая отступивший ночной рассудок. Безмысленный пробел — и другой рассудок, ясный и поверхностный, приветствует ее временными данными: доброе утро, Сьюзен, сейчас такой-то день недели, такое-то время суток, одевайся и принимайся за намеченные на сегодня дела.
Этот рассудок полностью предан порядку и режиму. Но все же отходящий мир еще какое-то время слепит ее, подобно морозному рисунку на окне, в котором соединено все — Эдвард, Тони, разные рассудки Сьюзен, одно ведет к другому и обратно, все одно и то же и взаимозаместимо. Слепящий свет угасает, возвращаются различия, и вот уже Сьюзен снова читатель, а Эдвард — писатель. Но она удерживает любопытный образ Сьюзен-писательницы, словно различия тут нет.
Это достаточно интересно, чтобы остановить ее на кухне после завтрака с посудой в руках в попытке уразуметь, что это значит. Она наблюдает себя. Она видит слова. Она постоянно сама с собою разговаривает. Делает ли это ее писательницей?
Она думает. Если писать — это прилаживать мысли к языку, то пишут все. Проведи грань. Слова, которые она приготовляет, чтобы говорить, — это речь, а не письмо. Слова, не предназначенные для речи, — это грезы. Если Сьюзен — писательница, то только благодаря совсем другим словам, не речи и не грезам, а таким, как вот эти, то есть благодаря привычке обобщать. Тому, как она изобретает правила, законы и описания разных вещей. Она делает это все время, упаковывает мысли в слова, которые откладывает впрок. Она делает очередное обобщение: писательство — это когда припасаешь слова впрок.
Писательские притязания Сьюзен всегда были скромны: письма, урывочный дневник, воспоминание о родителях. Иногда — письмо в редакцию на тему прав женщин. Конечно, когда-то она мечтала о большем, как мечтала быть композиторшей, лыжницей, членом Верховного суда. Она отказалась от этого без сожаления, как будто отказывалась не от писательства, а от чего-то другого, менее важного.
Ей нужно провести грань между писательницей, стать которой она отказалась, и писательницей, которой была всегда. Очевидно, что отказалась она не от письма как такового, а от следующего за ним этапа — подготовки к печати и рекламы, нужной, чтобы убедить других прочесть, в общем, от сложного процесса, определяемого одним словом: публикация. Работая по дому этим ясным, но темнеющим днем, грозящим снегопадом, Сьюзен думает: жаль, потому что, отступив перед публикацией, она лишила себя общения через написанное с другими писателями, лишила себя возможности увидеть преображенные отголоски своих слов в других словах со всего мира. И жаль в смысле самолюбия — из-за Эдварда (который заварил всю эту кашу), потому что она знает: ее ум устроен не хуже, чем у него, и если бы она посвятила годы освоению этого дела, то смогла бы написать роман не хуже, чем написал он.
Так почему же она не стала писать? Другие вещи предъявили на нее больше прав. Какие? Муж, дети, преподавание английского первокурсникам в колледже? Сьюзен нужна другая причина. Кое-что в процессе публикации подспудно ее отталкивало. Она приметила это в те далекие дни, когда Эдвард вел свою борьбу. И ощутила, когда пыталась писать сама. Мошенничество, некая неуловимая подмена, на которые она, казалось, обречена, когда пишет для других. Неуютное ощущение вранья. Оно заражало тогда и по-прежнему заражает даже скромнейшие ее начинания — ее письма, ее рождественские открытки, которые врут независимо от того, что в них говорится или не говорится.
Наличие другого человека — вот в чем штука. Другой человек, читатель, портит то, что она пишет. Предрассудки, вкус, сама инаковость этого читателя указывают, что ей говорить, как голливудский продюсер или маркетолог. Но и неопубликованные писания внутри ее души не соответствуют тем фразам, в которые она может их облечь. Фраза упрощает. Если не упрощает, то получается сумбур, и она вязнет в другом пороке — невнятице. Она создает ясную фразу, обрубая, преувеличивая, искажая, а недостачу закрашивает. Это создает такую иллюзию ясности и глубины, что она в какой-то момент предпочитает ее правде и забывает, что это неправда.
Неотъемлемое от письма мошенничество разлагает и память. Сьюзен сочиняет из своих воспоминаний повествование. Но повествование — не проблеск воспоминания, оно растянуто во времени, и в нем есть ячейки для хранения проблесков. Оно превращает память в текст, освобождая рассудок от необходимости докапываться и охотиться. Эдвард из ее памяти — такой текст, и ранний Арнольд, и ее замужество — они созданы давным-давно многими писаниями. Вынужденная теперь перечитывать эти старые тексты, Сьюзен не может их не переписывать. Она переписывает, прилагая все силы, делая все возможное, чтобы вернуть живую видимость памяти, потому что привычное повествование совершенно мертво.
2
Соглашаясь прочесть книгу Эдварда, Сьюзен должна была понимать, что та подействует на нее каким-то подобным образом. Должна была предвидеть, что книга оживит его, как будто не прошло двадцати лет. И оживит вместе с ним развод, раннего Арнольда и прочие вопросы, о которых она предпочла бы не думать. Но могла ли она предвидеть, что это так захватит и растревожит ее? Откуда эта тревога, она не понимает. Она несоразмерна с поводом. Сьюзен думает: может быть, это сама история, дело Тони, каким-то скрытым образом на нее действует, независимо от воскресшего Эдварда? Где-то тут есть угроза, но она не понимает, в чем она состоит и от чего исходит. Сьюзен пытается обнаружить ее, исследуя свою память, пока занимается хозяйством.
Расклад был такой: когда Сьюзен была замужем за Эдвардом, который помешался на писательстве, Арнольд был женат на Селене, которая помешалась на разделочном ноже. Переписывание воспоминаний ставит перед Сьюзен непростую задачу — перебраться от той брачной схемы к нынешней.
Шесть квартир, по две на этаже через площадку. Сьюзен с Эдвардом жили в 2Б, Арнольд с Селеной — в 3А. За домом была лужайка с одним деревом и двумя столиками для пикника. Был пикник, гамбургеры, вареная кукуруза в кастрюле на гриле. До этого Сьюзен и Эдвард не были знакомы с Арнольдом и Селеной. Арнольд был беспокойный молодой интерн, он работал по кошмарному графику, но в тот день оказался свободен. Селена была самая красивая женщина, которую Арнольд видел в жизни. У нее были черные, как вороново крыло, волосы, синие, как море, глаза, накладные ресницы, белая, как снег, кожа, ее улыбка была лучезарной и живой, голос — мягким и ласковым, и она заигрывала с господами, дамами и детьми, словно кошачья королевна. Вся наэлектризованная. Арнольд же был дородный, медведеподобный и встревоженный, он вился вокруг Селены, поднося ей колу, гамбургеры, пастилу. Он с уважительным недоумением слушал Эдварда, когда тот хвастался уходом с юридического факультета ради писательства, и останавливал на Сьюзен неопределенно-лестный взгляд. У него были светлые короткие вьющиеся волосы, светлые волоски на полных руках, светлые брови, на нем была футболка. Он работал в отделении скорой помощи и был потрясен вещами, с которыми ему приходилось сталкиваться. Он рассказывал о них потрясенным голосом, Селена красивой злой ведьмой приступала к детям, а Эдвард остекленевал от скуки.
Потом они часто встречались на лестнице, Арнольд и Сьюзен-Эдвард, но без Селены. Сьюзен никогда не видела Селену, но иногда слышала наверху оперное сопрано.
Селену положили в больницу в октябре, в середине месяца, который Эдвард проводил в лесу наедине с пишущей машинкой. Удобно получилось: одна жена и один муж отбывают, оставив другую пару открывать для себя друг друга. До этого они, впрочем, друг о друге не думали, а основной задачей Арнольда было отнять у Селены нож. Воскресный день. Сьюзен одна-одинешенька смотрела футбольный матч, в чем признаваться неловко, так как вообще-то она никогда не смотрела футбол, но она тогда была слишком рассеянна, чтобы читать, к тому же гладила и, переключив канал, тут же увидела тачдаун. Поэтому она смотрела футбольный матч, и вспоминался ей не Эдвард, а Джейк, который водил ее на матчи каждую субботу и на трибуне запускал ей под пальто зябкую руку. Как только она это вспомнила, быстрый стук в дверь, довольно нервный, заставивший ее встревожиться, свел Сьюзен с ее будущим. Это был Арнольд, дородный и перепуганный, как ребенок, он спросил, не могла бы она подняться помочь с Селеной, у которой припадок. Не знавшая, что у Селены бывают припадки, Сьюзен поняла, что ситуация чрезвычайная, побежала с ним наверх и только потом вспомнила, что их совместная жизнь с Эдвардом тоже началась с чрезвычайной ситуации.