Страница 27 из 69
Вечером вторая ухает вниз по лестнице через две ступеньки, грохот об пол, хлопает застекленная дверь. Он спросил: что мне делать с ее вещами, плюшевыми зверями, китайскими лошадками, мне нужен твой совет. Я знаю, сказала она.
2
Наверху у бедного толстого Генри «Траурный марш на смерть Зигфрида» играет слишком громко, как рок. Сделай потише, кричит Сьюзен Морроу и слышит телефон, это снова из Нью-Йорка звонит Арнольд. После разговора она возвращается к рукописи, в голове у нее еще звенит Арнольдово ликование. Оно перекрывает путь чтению и стирает Тони Гастингса, сводит его на нет. Новость — это Вики, а ликование Арнольда — это ужас Сьюзен, но он этого не знает. Придется ли им оставить этот дом ради карьерного роста Арнольда? Вопрос заостряет ее зрение, заставляет ее взглянуть на свою жизнь с этого диванного уголка. Обои, камин, картины, лестница, перила, панели. Снаружи — лужайка, клен, угол улицы, фонарь. У нее здесь друзья: Мария, Норма. Забирать детей из школы во имя Вики. Они расстроятся, они, быть может, будут обреченно рыдать, — навеки потерянные приятели, подружки и лучшие друзья. Может быть, будет рыдать и Сьюзен, ничего не сказавшая об этом по телефону Арнольду, чтобы тот не обвинил ее в эгоизме и мещанстве. Довольно она отстаивала свои права и потом переживала. Она не хочет ссориться с Арнольдом.
Он полагает, что она согласится с его решением. Он, быть может, даже думает, что они пришли к этому решению совместно. Они его обсудят. Она задаст ему вопросы, которых он от нее ждет, дабы помочь ему принять уже принятое решение, — подскажет ему его мысли, напомнит ему о его выгоде. Она положит на одну чашу весов его любовь к хирургическому искусству и заботу о пациентах, а на другую — престиж и возможность творить добро в национальном масштабе. Если ей все это не по нраву, она не скажет, иначе он подумает, будто она пытается заставить его пренебречь своими интересами. Она упомянет детей и их интересы, но если он скажет, что дети обвыкнутся, и заговорит о преимуществах, которые дадут им Вашингтон и успешный отец, она, разумеется, его поддержит.
Голос как у подростка-старшеклассника. Фактически пообещали мне место, сказал он. Здорово, да? Чудесно, дорогой, сказала она. Надо об этом поговорить, сказал он, надо обдумать, как будет лучше для всех нас, для тебя и детей, я не соглашусь, не посоветовавшись с тобою. От и до. Он порассуждал о том, как им обдумать все от и до.
В их разговоре было кое-что еще. Плохой эпизод, какой-то ее вопрос, которым не следовало откликаться на триумф мужа, — она поняла это, когда было уже поздно. Миновало, ошибка, после разговора остался слой тревоги. Ощущение катастрофы ушло, но опасность погрязнуть в мыслях остается. Хватит, говорит Сьюзен Сьюзен, пусть. Могло быть хуже. Вечер — для чтения, а чтобы продолжить его, надо вычеркнуть из своих мыслей себя.
Взамен — Тони Гастингс. Он скорбит, апатичный, одержимый, и она гадает, что о нем думать, когда он гасит свет и выглядывает на улицу. Он превратился в личность, осложненную Эдвардовой иронией, пронизывающей текст. Она гадает, отдалится ли она от него, если его горе сползет в саможаление. Она надеется, что его подавленность уйдет, потому что кому охота читать про подавленного героя? К подавленным людям она не очень терпима, возможно, менее, чем Эдвард. Она вспоминает подавленность самого Эдварда, когда он пытался писать, перед крахом их брака.
В лодке, на галечном мелководье, под шипение сигареты Эдварда (совсем давно), она вспоминает его отказ простить свою давно находившуюся на лечении мать. Когда Сьюзен вступилась за нее, он попытался обрызгать ее веслами. Тогда как Арнольд уже двадцать пять лет подряд ежемесячно высылает солидный чек, чтобы Селена и дальше исходила пеной в своей роскошной клетке в Грэй-Крест. Сьюзен вспоминает, как он говорил ей, радостно изумленный: слава богу, ты в здравом уме. С годами он привык к ней и больше этого не говорит.
Ночные животные 13
В сентябре к нему приехала Пола. Она приехала раздать и выбросить вещи. Она открыла шкафы Лоры и комнату Хелен, собрала одежду и украшения, перебрала письма, картины, фотографии, игрушки и плюшевых зверей. Потом она уехала, и начался семестр. Вернулись коллеги и студенты. Это было хорошо, хотя не касавшиеся математики вопросы все равно лезли ему в голову. Эй, мистер, тебя жена зовет. Вторжения в его мысли во время лекций или разговоров со студентами. И еще эта новая привычка гасить ночью свет и выглядывать в окна. Он смотрел на темные ветки, светлые прямоугольники в домах и тусклое свечение неба и чувствовал себя в просторной тьме дома как в пещере — это его будоражило, особенно когда кто-нибудь проходил мимо, не подозревая, что за ним наблюдают.
Он решил, что приходит в себя. Он пошел на вечеринку к Кевину Малку, заведующему кафедрой. На вечеринках у Малка играли в игры. Шарады: Тони живо участвовал, предлагая названия для угадывания — «На солнечной стороне улицы» и «Закат Европы». Сам он показал «Павильон ночных животных» — и был удивлен бурными рукоплесканиями.
Он повез домой Франческу Гутон. Она была одна, потому что ее муж, адвокат, уехал в Новый Орлеан. Тони всегда нравилась Франческа. Она преподавала французский, была высокая и белокурая, у нее было хорошенькое лицо с правильными чертами и золото в волосах. Некогда он иной раз задумывался — а что, если б они оба были свободны. Теперь ему было неуютно оттого, что он как бы при ней и это некая возможность воспользоваться случаем, а он, в смятении от горя и утраты, этого не хотел. Она сидела в машине рядом с ним, на ней было элегантное легкое платье цвета корицы.
— У них есть улики? — спросила она.
— У полиции? Насколько я знаю, нет.
— Ты не злишься?
— На кого? На полицию?
— На этих людей. Разве ты не хочешь, чтобы их поймали и наказали?
— Что толку? Лору и Хелен это не вернет.
Он сейчас же понял, что это бравада, а она сказала:
— Ну, если ты не злишься, я злюсь. Я злюсь за тебя. Я желаю им смерти. А ты нет?
— Злюсь я, злюсь, — пробормотал он.
На лестнице к ее квартире на втором этаже она сказала:
— Я не думаю, что ты хочешь зайти.
Внутри у него бешено рванулось, и он сказал:
— Мне лучше домой.
В своем темном доме он описал этот вечер Лоре. Мы играли в шарады, сказал он. Я был душой компании. Потом я отвез домой Франческу Гутон. Она хочет, чтобы я злился и хотел мести, но я не хочу отвлекаться от тебя. Еще она ждет, что я заведу с нею роман, но я отказался. Он погасил свет и опять обошел дом, выглядывая из темноты в темноту и говоря: я не забуду. Ничто не заставит меня забыть.
По аудиториям он ходил нелегко, как человек с палочкой. Аспирантка по имени Луиза Джермейн с мягкими пшеничными волосами зашла к нему в кабинет и сказала:
— Я слышала о том, что случилось, мистер Гастингс. Я хочу, чтобы вы знали — я безмерно вам сочувствую.
Он выжал улыбку и поблагодарил ее. Когда она вышла, он сказал: я должен готовиться к одиночеству, я поседею. Он решил написать историю их брака. Он подумал — если будет писать, то будет помнить. Он боялся потерять ощущение присутствия, насущно необходимое чувство, что прошлое — по-прежнему часть настоящего.
Он собирал воспоминания, доказывавшие то или иное: вечер, посвященный Толстому, показывал ее ум, поход на пляж — живость, шутки и каламбуры, которые вспоминались ему с таким трудом, свидетельствовал и о ее остроумии, кухонные обсуждения семейства Малков — о ее рассудительности, достославная вечерняя прогулка на Питерсон-стрит — демонстрировала ее великодушие и добросердечность. Его память противилась, нажим ей не нравился. Он попробовал высвободить Лору из рамки на столе — глаза заморожены фотографом в улыбке, неподвижная волна волос через лоб. Он посмотрел в сторону и ждал внезапного удара памяти. Она часто била внезапно, только не по заказу. Чтобы подставить себя под удар, он мысленно прошелся по прежним обычаям: она сотни раз подвозила его в университет по пути в галерею, отвлекалась от своих дел в галерее, чтобы спросить его совета и тем самым сделать ему приятное. Однажды она внезапно ударила по нему видением — шла по улице к дому, совсем как живая, размахивая руками. Как она ими размахивала… Но каждое внезапно бившее по нему воспоминание делалось неподвижным. Он накапливал запас образов, а память била по нему все реже и реже.