Ожидание

– Полина. Полюс или Польша, королева танцев и университетских попоек. Но я запомнил ее не такой. Девочка, качающаяся на качелях, никак не хочет уходить из моей головы. Мне было одиннадцать, а ей, соответственно, двенадцать, когда мы впервые встретились.

Мы были не так испорчены, как современные дети. У нас было больше игр, и намного меньше знаний о жестокости.

Но даже среди нас Полина выделялась своей наивностью и каким-то внутренним светом. Уверенностью, что хуже двойки в дневнике и больнее оцарапанных коленей нет ничего.

А еще глазами. Такими голубыми, что в них угадывались облачка, как в настоящем небе. В них жил момент. Восхищение происходящим здесь и сейчас. Ты вот сидишь и думаешь: зачем я коснулась этой темы? Как ты будешь слушать эту историю об очередной искалеченной жизни? Ты смотришь в прошлое, пытаешься угадать будущее. Но в тебе отсутствует настоящее.

Погоди… я ничего не имею против. Мы все такие. Все люди. Наш опыт накладывает на нас неизгладимые отпечатки. Мы планируем наш завтрашний день. И это хорошо во многих случаях.

Но мы редко абстрагируемся. Как выключатель: только два режима. Либо человек готовится к результату, либо оценивает его.

А вот она… Полина была всегда спокойна. Ей не присущи были угрызения совести, она радовалась всему. Мне не известно, на каком этапе своей жизни она стала такой же, как все. Хотя с точностью до часа укажу, когда Полина сломалась. Но когда я увидел ее в первый раз, эта девочка показалась мне самым невероятным существом из всех знакомых прежде.

Лето мое проходило в деревне. До нее пролегал путь почти в двести километров, полный настоящих дорожных приключений.

Заторы, хлынувший неожиданно дождь, кукурузное поле. Любое маломальское изменение за окошком старенькой «Волги» вызывало во мне трепет.

Отец всегда очень переживал, садясь за руль. Ничто не должно было мешать его сосредоточенности. Поэтому в дороге мы почти не разговаривали и уж тем более не слушали музыку. С годами меня перестал устраивать подобный расклад. Мама спасалась очередным детективом, меня же от качающихся перед глазами букв начинало тошнить, и палочкой-выручалочкой стал проигрыватель.

Однако лет до десяти я переживал такую бурю эмоций по пути туда и обратно, что на ее основе можно было состряпать не один фильм в жанре роад муви. При этом ничего особенного и не происходило. Вся тайна заключалась в моей голове и полной мысленной свободе, присущей только мальчишкам от пяти до тринадцати лет. И девчонкам, конечно же.

С возрастом мы становимся умнее, а в наши черепные коробки забираются страшные звери, именующие себя знаниями о жизни. И… мир из неизведанного делается привычным, серым и совершенно не перевариваемым без хорошего рока в наушниках.

Мне кажется, вся суть взросления состоит в том, что внешних загадок для нас не становится меньше. Иначе наука и философия вымерли бы после изобретения стиральной машины или компакт-дисков. Технический прогресс позволяет нам жить комфортнее, он сделал людей ленивыми и жалкими существами. Но мы все равно ищем новые ответы на все более расширяющийся спектр вопросов.

А вот внутренние загадки почти у всех разрешаются годам к сорока. Рождаясь, мы попадаем в большую комнату, наполненную странными предметами. Постепенно становятся известными названия каждого из них, их место в помещении и назначение. И тогда наступает переломный момент, когда надо решить, хотим ли мы выйти за пределы комнаты или нам хватит данного в распоряжение пространства?

Я говорю о нашем сознании. Ты знаешь, что любишь, а что тебе не нравится, уверен в том, как поведешь себя в той или иной ситуации. У тебя есть небольшой набор фраз и ассоциаций. Комната исследована, она полностью в твоем распоряжении. Ты вырос, и свет в окошке гаснет за ненадобностью.

Но тогда, в то лето я лишь считал себя большим. О да, были прочитаны «Двадцать тысяч лье под водой», и учебный год окончился без троек. То есть я увлекался серьезной литературой и обладал достаточными знаниями для разграничения добра и зла. И собирался прекрасно провести следующие месяцы в компании моих друзей и бесподобного плюшевого пуделя.

Первые две недели все шло по плану. Погода стояла несколько прохладная, но солнечная. Несколько раз мне даже удавалось искупаться в речке. А не это ли показатель хорошего отдыха?

Родители не слишком нагружали меня, а сами не разгибали спины над грядками. От этого я и приходил в отчаяние, и втайне радовался. Есть клубнику мне нравилось, а вот собирать – не очень. То же относилось к высоченным яблоням в саду, на которых уже висели мелкие зеленые яблочки и бесконечным кустам томатов, которые пока ограничивались желтыми цветочками.

В тот день воздух прогрелся до плюс тридцати, и мать приняла решение не выходить в огород, а впервые на моей памяти просто позагорать.

– Такая жара. Поливать сейчас нельзя. Конечно, можно подергать траву у дома, но я боюсь получить солнечный удар. Хоть бы дождь пошел, что ли… – сказала она, присаживаясь на краешек раскладушки.

– А потом ты будешь жаловаться на слишком дождливое лето, – не выдержал я. По мне так взрослые только и делали, что выискивали поводы для недовольства. Отец усмехнулся, открывая баклажку минеральной воды и вливая в себя единым глотком почти половину содержимого. – И если тебе жарко, зачем ты решила загорать?

– Какой ты сегодня хмурый, мой милый. – Мама не обиделась. Напротив, мои слова вызвали в ней очередную волну умиления.

Я скривился. Еще одна особенность старших: никогда не отвечать на твои вопросы одним предложением. Такое впечатление, что они стараются вместить в него все известные слова, кроме «да» и «нет».

А еще родителей приводит в восторг, когда дети приходят к тем же выводам. Что тогда происходит с их лицами! Не лица, а лики. Так и светятся вселенской любовью и безграничной гордостью.

«Какой ты умный, какой самостоятельный», – говорят они, подразумевая «как ты похож на меня». Но стоит выругаться, как тут же отметают всякую похожесть, а от умиления не остается и следа.

– Ну, мам! – Я взвыл, старательно выворачиваясь из крепких объятий. – Я не хмурый. И вообще, можно мне пойти погулять?

– Чтобы к шести вернулся. И обязательно надень что-нибудь на голову.

Над забором показалась круглая мордаха моего лучшего друга Сеньки. При всех своих недостатках этот малый обладал одним незаурядным достоинством: он мог залезть куда угодно. Да что там, он был богом альпинизма, и мы никогда не сомневались, что в будущем он легко покорит Эверест.

Я быстренько метнулся в дом, кое-как нахлобучил панаму и выбежал вон со двора. Родители не стали меня останавливать, хотя в их взглядах сквозило неодобрение. Они-то свое пожили, им теперь точно незачем так носиться.

– Пойдем на площадку?

А еще друг никогда не здоровался. И это также меня восхищало. Сенька ненавидел формальности, считая их уделом людей, которым нечего сказать. Сам он мог трещать без умолку в течение сорока минут. Клянусь, мы замеряли.

– Здорово. – А вот я рос типичной жертвой хорошо воспитания. – Когда-нибудь мои предки тебя поймают. Папа сам чинил забор, и ему очень не понравится, что ты на нем висишь.

– Ого, ну, извини. – Сенька опасливо отодвинулся от калитки и похлопал по ней ладошкой, как по норовистому жеребцу. – Если бы я знал… у тебя классный отец. А мой ничего тяжелее молотка в руках не держал. Зато знаешь, что он мне подарил?

– Ни малейшего представления. – Судя по горящим глазам Сеньки – живого слона. Тот подвигал бровями:

– Попробуй угадать! Это очень крутая штука.

– «Тетрис»?[1] – У меня самого никакого «Тетриса» не было, и я просто стал перебирать все то, о чем мечтал сам. – Самокат? Настоящий футбольный мяч? Коньки? Какую-нибудь энциклопедию?

– Виу! – Сенька изобразил рукой низко летящий самолет, обозначая пределы моей фантазии. Ему явно доставляло удовольствие издеваться над другими. Но я сдаваться не собирался:

1

Речь идет об игровом устройстве, популярном в России в конце 90-х годов. Название произошло от того, что на таких устройствах практически всегда присутствует игра, аналогичная «Тетрису», хотя вместе с ней часто имеются и другие игры.