Страница 5 из 21
Иначе говоря, Выготский бредил. Примером такого бреда, например, являются его рассуждения о предмете, который он назвал свежим для русского языка, но малопонятным, как при его жизни, так и ныне, англо-латинским словцом «сексуальность»[34].
Особенное значение в этом отношении имеет комплекс Эдипа[35], из сублимированной[36] инстинктивной[37] силы которого почерпнуты образцовые произведения всех времен и народов. Сексуальное лежит в основе искусства и определяет собой и судьбу художника, и характер его творчества. Совершенно непонятным при этом истолковании делается действие художественной формы; она остается каким-то придатком, несущественным и не очень важным, без которого, в сущности говоря, можно было бы и обойтись. Наслаждение составляет только одновременное соединение двух противоположных сознаний: мы видим и переживаем трагедию[38], но сейчас же соображаем, что это происходит не в самом деле, что это только кажется. И в таком переходе от одного сознания к другому и заключается основной источник наслаждения. Спрашивается, почему всякий другой, не художественный рассказ не может исполнить той же самой роли? (примеч. xlix).
Рассуждая о «переходе от сознания к сознанию», Л.С. Выготский не учел разницы между значениями нового в русском языке слова «сознание» и привычного для русских слова «совесть». Согласно В.И. Далю, «совесть является тайником души, в котором отзывается одобрение или осуждение каждого поступка; нравственным сознанием, чутьем или чувством в человеке; внутренним сознанием добра и зла». Выготский, как Р. Декарт, понимал сознание как способность мыслить: Cogito, ergo sum («мыслю, следовательно, существую»). Однако есть огромная разница между переходом от одного способа мышления к другому и переходом нутряного восприятия добра за зло и наоборот[39].
Перестройка русской психологии с изучения души на изучение сознания двуногих запутала русскоязычных обывателей и ученых. На недопустимость подобного рода языковых мутностей указывал в начале XIX в. М.М. Сперанский:
Первое свойство слога[40], рассуждаемого вообще, есть ясность. Ничто не может извинить сочинителя, когда он пишет темно. Никто не может дать ему права мучить нас трудным сопряжением понятий. Каким бы слогом он не писал, бог доброго вкуса налагает на него непременяемый закон быть ясным. Объемлет ли он взором своим великую природу – дерзким и сильным полетом он может парить под облаками, но никогда не должен он улетать из виду. Смотрит ли он на самую внутренность сердца человеческого – он может там видеть тончайшие соплетения страстей, раздроблять наше чувствие, уловлять едва приметные их тени, но всегда в глазах своих читателей; он должен их всюду с собой вести, все им показывать и ничего не видеть без них. Он заключил с ними сей род договора, как скоро принял в руки перо, ибо принял его для них. А посему хотеть писать собственно для того, чтобы нас не понимали, есть нелепость, превосходящая все меры нелепостей. Если вы сие делаете для того, чтоб вам удивлялись, сойдите с ума – вам еще больше будут удивляться (примеч. 1).
III. Горе от ума
Язык воспроизводит действительность. Это следует понимать буквально: действительность производится заново при посредничестве языка. Тот, кто говорит, своей речью воскрешает событие и свой связанный с ним опыт. Тот, кто слушает, воспринимает сначала речь, а через нее и воспроизводимое событие (примеч. li).
Сейчас опрометчиво считается, что заимствование слов из инородной речи в родной язык обогащает его. Иначе считал М.В. Ломоносов, придумывая перевод к латинскому слову objectus (объект) – предмет (примеч. Hi). Ломоносов не знал, что слово objectus живо в русских словах «объятие» и «объятый».
Чтобы избавиться от чар ученого бреда, необходимо вернуться к источнику путаницы и прояснить некоторые частности из прошлого латинского и русского (словенского) языков.
Борьбу с несловенскими словами в русской речи начала еще Екатерина II[41]. В армии их изводили Г.А. Потемкин-Таврический и А.В. Суворов-Рымникский (примеч. liii). Тот и другой знали древние и новые языки, это знание помогало им (примеч. liv). Недостаточное знание русского языка не означает непонимания простых русских понятий.
Узнав об одном генерале, что тот не умеет писать по-русски, Александр Васильевич отозвался:
– Стыдно! Но пусть он пишет по-французски, лишь бы думал по-русски! (примеч. lv).
Главным смотрящим за чистотой русского языка был русский император. Гонитель Суворова, сын Екатерины, Павел
указом Его императорского величества, государя и самодержца всероссийского об улучшении русского языка отменил слово «обозрение», взамен повелено было употреблять «осмотрение». Вместо слова «врач» надлежало употреблять только «лекарь». «Стража» менялась на «караул», «отряд» – на «деташемент». Вместо «граждане» повелено было употреблять «жители» или «обыватели». Вместо «отечество» – «государство». И уж совсем безо всякой замены изымалось из употребления слово «общество». «Этого слова совсем не писать», – говорилось в высочайшем указе (примеч. lvi).
Играющему роль языкового бога императору подчинялись особые оценщики[42], бывшие преподавателями императорских университетов. Среди цензоров прославился Ф.И. Тютчев, который в 1848 г. не разрешил распространять в России Манифест[43] коммунистической партии на русском языке, заявив, что «кому надо, прочтут и на немецком» (примеч. lvii). В итоге этот «Призыв» на русский язык удовлетворительно не переведен и сегодня.
Богом русского языка перед крахом Российской империи был полковник Н.А. Романов.
Царь не терпел употребления иностранных слов. По желанию государя князь Путятин принес список названий родни по-русски, даже весьма отдаленной, по которому тут же царь экзаменовал и нас. Никто не знал весьма многих, что очень радовало детей.
– Русский язык так богат, – сказал царь, – что позволяет во всех случаях заменить иностранные выражения русскими. Ни одно слово неславянского происхождения не должно было бы уродовать нашего языка.
Я тогда же сказал Его Величеству, что он, вероятно, заметил, как я их избегаю во всеподданнейших докладах.
– Верится мне, – ответил царь, – что и другим ведомствам удалось внушить эту привычку. Я подчеркиваю красным карандашом все иностранные слова в докладах. Только министерство иностранных дел совершенно не поддается воздействию и продолжает быть неисправимым.
Тут я назвал слово, не имеющее русского эквивалента[44]:
– Как же передать «принципиально»?[45]
– Действительно, – сказал царь, подумав, – не нахожу подходящего слова.
– Случайно, Ваше Величество, я знаю слово по-сербски, которое его заменяет, а именно «зачельно», что означает мысль за челом.
Государь заметил, что при первой возможности учредит при Академии наук комиссию для постепенной разработки русского словаря наподобие французского академического (примеч. lviii).
К сожалению, русские не получили такого словаря. Превратности судьбы: до сих пор самым надежным толковым словарем живого великорусского наречия является труд В.И. Даля, а общепризнанным этимологическим словарем русского языка – толковник М.Р. Фасмера. Даль и Фасмер – германцы по происхождению.
34
Примеры психолингвистического бреда см. в Supplementa (дополнениях) к этой книге.
35
В трагедии Софокла «Эдип тиран» (Oiönrouc; rupavvoc;; лат. Oedipus) царь Фив Эдип убил своего отца Лая и сожительствовал с матерью Иокастой.
36
Сублимация – возгонка, от лат. sublimo, возношу.
37
Лат. instinctus, побуждение.
38
Песнь козлов, лат. tragoedia, от греч. τραγωδία, от τράγος козел + ᾠδή пение.
39
Кожевников В.М. Щит и меч. М., 1968.
40
В русской речи времени М.М. Сперанского слово «слог» воспринималось как ныне слово «стиль».
41
Урожденная София Августа Фредерика Ангальт-Цербстская, Sophie Auguste Friederike von Anhalt-Zerbst-Dornburg. По замечанию В.В. Ребрика, писала на северном диалекте русского языка.
42
Нем. Zensor < лат. cēnsor, оценщик. В Древнем Риме должностное лицо, ведавшее оценкой имущества граждан, следившее за поступлением налогов и за общественной нравственностью.
43
Позднелат. manifestum, призыв.
44
От лат. aequus, равный и valens, valentis, имеющий значение, силу: равнозначащий, равносильный.
45
Равноценный перевод: по совести, по понятиям. От лат. princeps, первая голова, первый солдат, ефрейтор, государь. Так начиная с Гая Фурина-Августа именовались императоры Рима.