Страница 4 из 21
Со Средневековья в Европе, как и в СССР, и сейчас в Российской Федерации, носителям новых языков латынь казалась уже не только приметой образованности, но и тайноязычием посвященных.
Непонятность чтилась ради непонятности, из глоссариев[14] извлекались редчайшие слова неведомого происхождения, простые понятия описывались сложными перифразами[15], члены предложения перетасовывались в фантастическом[16] порядке. Образцы таких текстов дошли до Африки, Британии, Галлии; наиболее известны «Гесперийские речения» (примеч. xxviii), сборник школьных латинских упражнений из кельтской Британии; вот как приблизительно описывается в них утро учебного дня: «Титанова олимпическую пламенит квадрига потолочность, пучинные пареньями зарит флюиды, огневержным надмирные сечет багрецом полюсы, ввыспрь ристает датную твердь…». Теоретический[17] фон[18] таких упражнений раскрывают сочинения грамматика из Тулузы (по-видимому, начало VII в.), писавшего под громким псевдонимом Вергилий Марон: он пишет о «двенадцати латынях», о «раздрании словес», об анаграммах, инверсиях, сокращениях слов, о языках «для вещания таинств», а обращает свои писания к братьям-грамматикам, которые носят имена «Гомера», «Цицерона», трех «Луканов» и т. д., ссылаются на неведомые грамматические авторитеты ромуловых времен, ведут двухнедельные диспуты о том, каков звательный падеж от «я», и чтут «философию», включающую в себя науки, «не столь несущие пользу, сколь утоляющие любознательность». «Перед нами картина полуученой игры в ученость, перерастающей в автопародию; где здесь благоговейное отношение к слову переходит в богохульное, сказать вряд ли возможно»,
– заключил С.С. Аверинцев:
Светская школа в темные века прекращает свое существование почти повсеместно – когда вьеннский епископ Дезидерий попытался ввести в преподавание обычный материал античных грамматик, он получил суровый выговор от Григория I: «не подобает единым устам гласить хвалу Христу и хвалу Юпитеру». Лишь в самых высоких церковных кругах была сделана попытка отделить деловую, фактическую сторону античной культуры от ее идеологического «языческого» осмысления и принять первую, не принимая второй. Такой попыткой была огромная энциклопедия, составленная епископом Исидором Севильским (ок. 570–636 гг.) – «Этимологии, или Начала» (примеч. xxix). Этот каталог мироздания призван был полностью освободить читателей от обращения к языческим первоисточникам; и действительно сочинение Исидора стало основным запасом знаний о мире для всего Средневековья (примеч. ххх).
Средневековое мышление отличалось от современного и описано как буддийское. Важнейшая особенность этого мышления, по остроумному определению Ферреро (примеч. xxxi), – arret mental – остановка мысли, недодумывание до конца, поражающее нас отсутствие [современной] логики:
В Средние века писатель или художник пользовался, как бы мы сейчас сказали, кодовым (примеч. xxxii) языком (примеч. xxxiii), а читатель и зритель не просто читал и смотрел, а переводил с языка тайнописи на свой язык[19]. Ум тех, для кого предназначались эти произведения средневекового искусства, был ориентирован символически[20], и перевод осуществлялся «с листа», почти непроизвольно… Рефлекс[21] сознания – искать под одним смыслом другой (примеч. xxxiv) был настолько силен, что делал возможным такие адаптации[22], как создание монашеского Овидия, т. е. приспособление для дидактических[23] целей даже его фривольной[24] Ars amandi[25]. Если современный зритель увидит на капители (примеч. xxxv) ромайского собора в Отене (XIII в.), как аббат и аббатисса[26] дерутся за пастырьский посох, он скорее всего расценит сценку как гротескную[27] и даже антиклерикальную[28]. Как далек, однако, подлинный смысл отенского изображения от этих само собой напрашивающихся объяснений! (примеч. xxxvi).
Порча латинского языка на Западе и Востоке породила трудности перевода, которые позволяют уму обмануть стремящийся расправиться с ним разум. Накопившись, эти трудности привели к Реформации[29] в Европе (примеч. xxxvii). В России реформации-перестройки тоже были не раз, последняя началась в 1986 г. Исток этой перестройки в СССР также лежит в сочинениях ученых, в число которых можно записать последователей таких ремесел, как психология, психиатрия, психотерапия и психолингвистика.
Вообще средневековые сочинения на латыни напоминают современные русскоязычные писания в большинстве отраслей научного знания. Порядочные ученые давно пишут об этой напасти. Л.С. Клейн в самом начале своего основательного труда «Археологическая типология» признает, что археологи перестали понимать друг друга:
Название этой книги понятно всем археологам, но вряд ли хоть кто-нибудь из них сможет объяснить его так, чтобы с этим согласились остальные. Оба составляющих термина – археологическая (соотв. археология) и типология (соотв. тип) пока не имеют четких определений (примеч. xxxviii).
До сих пор нет всеми принимаемого общего определения, а значит понимания, и словечку «менталитет» (примеч. xxxix). Трудности перевода уже осознали психиатры: «Бред[30] – это адекватное[31] описание неадекватной реальности[32], в которой существует больной» (примеч. xl). Чем более засорены непонятными и неоднозначными смыслами языковые средства, тем неразумнее бред (Е.В. Косилова: «галлюцинации можно объяснить неправильной работой системы[33] распознавания образов. А бред – неправильной работой системы, производящей умозаключения») (примеч. xli). Бред (примеч. xlii) на русском языке усугубляется не только его засоренностью неоправданными заимствованиями, но и неясностями с происхождением многих славянских слов. Как заметил А.Н. Леонтьев, «в своей книге Л.С. Выготский не всегда находит для выражения мысли точные психологические понятия. В ту пору, когда она писалась, понятия эти еще не были разработаны» (примеч. xliii). Разработка понятий научного бреда не закончена и сейчас, наоборот, их порождение и обоснование сегодня процветает, как некогда в Средневековье.
Понятие – это отображенное в мышлении единство свойств, связей, отношений вещей и явлений (примеч. xliv), мышление – разговор с самим собой (примеч. xlv). В допетровской России основы умения пользоваться понятийным языком закладывались при изучении буквицы, где буквы отражали понятия: «Азъ, Буки, Веди, Глаголь, Добро, Есть, Живите, Зело», о чем острит знаменитый русский мим М.Н. Задорнов (примеч. xlvi).
В еврейских семьях за чертой оседлости этому не учили ребятню, лишь в новом «Положении о евреях», опубликованном 31 мая 1835 г., появилось право обучения детей евреев в гимназиях, расположенных там, где позволено жить их отцам (примеч. xlvii). После изменения правил русского правописания в 1917–1918 гг. перестали учить основам понятийного мышления и русских детей (примеч. xlviii).
14
Лат. glossarium, собрание сносок. Глосса (греч. γλῶσσα, язык, речь) – иноязычное или непонятное слово в тексте книги с толкованием, помещенным над самим словом, под ним (как здесь) либо рядом на полях.
15
Греч. περίφρασις, пересказ. Прием болтовни, заключающийся в замене какого-либо слова или словосочетания описательным оборотом речи, в котором указаны признаки неназванного прямо предмета.
16
Греч. φανταστικός, от phantazo, воображаю.
17
Греч. Θεωρία, смотрение, исследование; позднее – умозрение, учение.
18
Фр. fond, общая основа.
19
Код передает понятие.
20
Из греч. σύμβολον, знак. Ориентирован символически = направлен на знаки (понятия).
21
Лат. reflexus, отраженный.
22
Позднелат. adaptatio, прилаживание, приспособление.
23
Греч. διδακτικός поучающий.
24
Фр. frivole, легкомысленный, не вполне пристойный.
25
Наука любви.
26
Лат. abbas (atta, греч. abbá); арамейск. avva, отче, отец. Слово «аббатиса» отражает немыслимое (отец – женщина).
27
Фр. grotesque, буквально – причудливый.
28
Клир (κλήρος clerus), причт, духовенство, попы.
29
Лат. reformatio, переделка, преобразование, перестройка.
30
См. лат. frater, товарищ; русск. брат. Англосакс, breodian,кричать, звать; ср.-в. – нем. braten, болтать. Также ср. с русск. вред.
31
Лат. adaequatus, приравненный; вполне соответствующий, согласующийся.
32
Действительности.
33
Греч. σύστημα, целое, составленное из частей; соединение.