Страница 26 из 33
Потом он в темноте поцеловал ее, но, почувствовав очень слабое, едва заметное сопротивление, вновь отодвинулся на прежнее место.
— Мне кажется, я тебя в самом деле люблю, — сказал он.
— О да, — откликнулась она, — в самом деле я тебя люблю…
И вдруг на него напала неудержимая зевота, рот свело словно судорогой, и навалилась такая невыносимая усталость… Она рассмеялась и обвила рукой его шею. Ему почудилось, будто она тоже зевнула, он легонько чмокнул ее в щеку, и ему померещилось, будто он еще никогда не целовал эту женщину, она показалась ему совершенно чужой…
Он обнял ее плечи, привлек к себе и заснул, прижавшись щекой к ее лицу. Во сне они попеременно согревали друг друга теплым дыханием, обмениваясь им словно ласками…
XV
Когда она отодвинула шкаф, от стены за ним отвалился большой кусок штукатурки, трещинки от которого быстро разбежались во все стороны. Кусок этот тяжело шлепнулся и разлетелся по полу по обе стороны шкафа, превратившись в сухое известковое крошево. Ей было слышно, как это крошево насыпалось кучкой позади задней стенки шкафа, и видно, как за ним обнажилась кирпичная кладка. Когда она рывком сдвинула шкаф вбок, кучка эта осела и просыпалась вперед между четырьмя его ножками. Известковая пыль поднялась грязным облаком и опустилась на все, что находилось в комнате. Этот мелкий отвратительный порошок скрипел у нее под ногами, куда ни ступи, сухое известковое крошево вдавливалось в большие трещины пола…
Она почувствовала, что слезы покатились по щекам, что непривычная и очень болезненная судорога отчаяния перехватила горло, что изнутри ее распирала боль, просившаяся наружу, но женщина усилием воли превозмогла эту боль и с перекошенным лицом вновь принялась за работу. Открыв окно, она вымела осыпавшуюся штукатурку, подняв целое облако белесой пыли, и начала по второму разу вытирать тряпкой все в комнате. В душе она проклинала эту внезапно вспыхнувшую тягу к наведению чистоты. Откуда она только взялась? Женщина и сама не знала. Это инстинктивное стремление к порядку и чистоте было для нее внове, и она понимала его бессмысленность. Раньше все выглядело куда опрятнее: после того как она протерла пол сырой тряпкой, пятна и отвратительные разводы проступили еще отчетливее. То была давным-давно втоптанная в пол грязь, которую раньше не замечали. Все ее усилия лишь помогли проявиться этим отвратительным пятнам, казавшимся ей теперь неистребимыми. Да и мебель, после того как она во второй раз смахнула с нее пыль, выглядела еще более потертой, чем раньше. Щербинки и царапины проступили явственнее, и стало очевидно, что комната заставлена безнадежной рухлядью, вряд ли заслуживающей ухода: дышащая на ладан кровать, стол с качающейся столешницей, у которого при попытке его сдвинуть того и гляди могли отвалиться ножки, да и оба шкафа, похожие на высокие темные гробики, все в пятнах от штукатурки, покосившиеся от дождевой воды и усыпанные поверху кусочками штукатурки, постоянно валившейся с дырявого потолка…
Перед ней открылась бездонная пропасть грязи, от которой она пришла в отчаяние и с которой не имело никакого смысла бороться. Обои висели клочьями, штукатурка потрескалась и в некоторых местах не отваливалась кусками лишь благодаря клею, который должен был прилеплять обои к штукатурке, но теперь удерживал ее самое.
Когда она осторожно отодвигала в сторону второй шкаф, то услышала лишь тихий шорох: кучка давно отвалившейся штукатурки, скопившаяся за шкафом, рассыпалась по полу — вот и еще несколько пригоршней мусора…
Ведро за ведром втаскивала она в комнату, но стоило ей отмыть два квадратных метра пола, как вода становилась белесой и густой от песка и растворившихся в ней известки и гипса. И каждый раз, выливая очередное ведро грязной воды в груды камней, которыми был завален двор, она с трудом отмывала въедливый осадок. И каждый раз, входя в комнату с очередным ведром чистой воды, испуганно замирала на месте: те участки пола, которые она вымыла, успевали подсохнуть и выглядели белесыми, пятнистыми и неопрятными, в то время как те, которые еще предстояло вымыть, были ровного темного цвета.
Из-под плинтусов тоже постоянно высыпалась особенно мелкая известковая пыль, и малая толика такой пыли могла окрасить в белесый цвет целое ведро чистой воды, сделав ее непригодной для дальнейшей уборки…
Чувство, похожее на упрямство, заставляло ее продолжать борьбу и таскать ведро за ведром, хотя в глубине души она понимала, что это было бессмысленно: пятна проступали вновь, а новые обломки все сыпались и сыпались. Какая же уйма извести и гипса, цемента и песка ушла на эти стены, подумала она, когда, подхватив вовремя новый обвал, несла вниз целое ведро сухого мусора, вылезшего из-под кровати и оголившего лишь небольшой кусочек кладки. Ощупав рукой участок стены за кроватью, она убедилась, что штукатурка отделилась от стены: между нею и каменной кладкой находилась прохладная темная щель, куда удалось просунуть ладонь. А когда женщина осторожно постучала по стене, та отозвалась глухо и зловеще. Потолок был неровный, местами он провис, образовав трещины и складки в штукатурке — целую сеть мелких ответвлений, которые в один прекрасный день лопнут, и всё свалится вниз, породив новые массы пыли и извести, а те, смешавшись с водой, оживут на полу, создав белесую неистребимую пятнистость, проступающую вновь и вновь, словно неизлечимая сыпь…
Потом она лежала на кровати и курила, отвернувшись к стене, чтобы не видеть бесполезности своих многочасовых мучений, мучений, которые будут продолжаться до бесконечности. Будильник на комоде показывал пять часов: значит, она трудилась семь часов кряду, таская бесчисленные ведра в угоду этому новому для нее и ужасному инстинкту гнездования. А пол демонстрировал все оттенки от ярко-белого до черно-серого с дьявольской неравномерностью: пятнистый памятник ее усилиям.
Одежда прилипла к ее телу, казалось даже, что она обтянута ею, словно тонкой резиновой оболочкой, не дающей свободно дышать. Она почувствовала, что от нее исходит кисловатый запах пота и грязной воды, и жгучая тоска по туалетному мылу и чистой одежде выдавила из ее глаз слезы. Женщина погасила сигарету и съела немного хлеба, отламывая кусочки от большого ломтя и медленно отправляя их в рот…
На улице шел дождь, темнота пробралась в комнату, затушевав раздражающие следы ее бессмысленной уборки. И когда она доела хлеб, то вновь закурила сигарету и долго лежала под шум дождя, пуская колечками дым и мечтая. Она не могла сдержать слез, и они градом катились по ее щекам, быстро остывая, неудержимые и жгучие…
Проснувшись, она села на кровати и перепугалась, увидев, что уже шесть часов. Ей показалось, что водяные разводы на полу потемнели, и, хотя пол не стал выглядеть от этого более опрятным, все же в нем появилась некоторая гладкость и упорядоченность. Она так стремилась к опрятности. Это стремление и заставило ее приступить к уборке, но теперь все оказалось бессмысленным, потому что грязь только нарастала, непрерывно нарастала, грязь не поддавалась уборке и, видимо, воспринимала ее как некий наглый вызов, удваиваясь и утраиваясь в ответ. Когда вдруг проглянуло солнце, она даже испугалась: шкафы стояли в тени и выглядели откровенно грязными, а пол демонстрировал свои дьявольские узоры во всей красе…
Она устало поднялась с кровати, поставила на плиту воду, положила дров в топку и, пока вода грелась, произвела осмотр своих сокровищ: полбутылки вина, полбуханки хлеба, немного повидла, кусочек маргарина, целая чашка молотого кофе, которую она тщательно обвязала вощеной бумагой, табак и папиросная бумага, а также деньги, деньги в ящике письменного стола, целая пачка замусоленных банкнот: без малого тысяча двести марок, да еще те пятьдесят, которые ей дал Ганс. Такое богатство казалось ей огромным и действовало умиротворяюще…
Она долго прижимала мыло к носу, потом потерла им лоб и щеки, чтобы лучше прочувствовать его запах, запах этого тонкого обмылка, слегка отдающего ароматом миндаля…