Страница 25 из 33
— Если не хочешь, — сказал он, — если тебе не хочется идти со мной, я не обижусь. Я очень тебя люблю.
— Нет, — возразила она, и он увидел, что ее губы дрогнули. — Я очень хочу пойти с тобой… Просто мне грустно…
— Почему?
— Не знаю, — ответила она.
Он открыл дверь, выключил торшер и медленно, положив руку ей на плечо, повел ее по темной прихожей. Дойдя до своей комнаты, он открыл дверь и включил свет.
— Входи же!
Он снял руку с ее плеча и приглашающе склонил голову. Она очень медленно вошла. Он закрыл за ней дверь.
Она села на кровать, а он придвинул стол поближе к ней, чтобы она могла опереться локтями о столешницу.
— У тебя есть рюмки? — спросил он.
— Да, в шкафу, вон там, — и показала пальцем в угол, где, несмотря на электрический свет, было темновато. — В картонной коробке. Штопор там же.
Он порылся в пропахшем пылью шкафу и наконец наткнулся рукой на звякнувшую коробку.
— Иди сюда, — сказала она. Взяв у него рюмки, она тщательно протерла их шалью. Открывая бутылку вина, он заметил, что они засверкали в матовом свете лампы. Он разлил вино по рюмкам и сел рядом с ней.
— Ну, иди же ко мне, — прошептал он и поднял свою рюмку. — Ты теперь моя жена. Хочешь быть моей женой?
— Да, — серьезно ответила она. — Хочу.
— Я никогда не покину тебя до конца жизни.
— Я тоже останусь с тобой до конца. Я рада этому.
Они улыбнулись друг другу и выпили.
— Хорошее вино, — оценила она. — Очень мягкое и ароматное.
— Это церковное вино, — откликнулся он. — Я получил его в подарок.
— Церковное? — переспросила она. Он увидел, что она испугалась. Отодвинув рюмку подальше, она вопросительно взглянула на него.
— Не бойся, — сказал он и на миг опустил ладонь на ее плечо. — Это вино, всего лишь вино. Разве ты веришь, что это кровь Христа?
— Да-да, конечно, — поспешно кивнула она. — Я верю. А ты нет?
— Я тоже. Раньше я тоже боялся его пить, но теперь уже нет.
— Иногда, — тихонько призналась она, — мне очень хотелось не верить, но я ничего не могла с собой поделать: я верю. Мне хотелось бы только, чтобы я могла пить вино, даже если оно — не просто вино. Мне очень грустно.
— Мне тоже, — подхватил он. — Мне тоже грустно. Нам очень часто будет грустно.
Она придвинула к себе рюмку и выпила вместе с ним.
— Я на самом деле боюсь, — сказала она.
Они долго лежали без сна и курили под завывание ветра, отламывавшего кусочки от кирпичей, сбрасывавшего вниз целые камни и большие пласты штукатурки с верхних этажей, которые, крутясь в потоках воздуха, опускались на землю, где рассыпались в пыль. Гансу был виден лишь слабо мерцающий силуэт любимой, лишь теплый красноватый отсвет, когда их сигареты одновременно вспыхивали: мягкие очертания груди под тканью рубашки и ее спокойный профиль. При виде ее крепко, в ниточку сжатых губ, кажущихся узким темным провалом на лице, он исполнился бесконечной нежности. Они поплотнее подоткнули одеяла со всех сторон и прижались друг к другу. На душе было так чудесно от сознания, что им сейчас тепло и будет тепло всю ночь. Ставни скрипели и хлопали, и ветер свистел сквозь разбитые оконные стекла, а наверху, в сохранившихся стропилах кровли, завывало и что-то металлическое с силой непрерывно билось о стену. И вдруг ее голос рядом произнес:
— Это сточный желоб, его уже давно оторвало. — Немного помолчав, она взяла его руку в свои и продолжала: — Это случилось еще до войны. Я жила уже здесь и, возвращаясь домой, смотрела на криво висящий кусок желоба и каждый раз думала: им нужно будет его починить. Но они не починили, а тут началась война. Он так криво и провисел всю войну, одна из скоб оторвалась и в любую минуту могла свалиться вниз. Я всегда слышала эти звуки, каждую ночь, если погода была ветреная, а я лежала здесь. На стене дома я ясно видела следы водяных потоков, которые во время каждого дождя косо хлестали по каменной кладке, оставляя вдоль моего окна белую полосу с темно-серыми краями до самой земли и большие круглые пятна слева и справа, белые в центре и темно-серые по краям… Потом я жила далеко отсюда, мне пришлось работать в Тюрингии и в Берлине, а когда война стала близиться к концу, я вернулась сюда и увидела, что желоб все еще висит на том же месте. Полдома рухнуло, да и сама я побывала в далеких, очень далеких краях, повидала много горя, крови и смерти, натерпелась страху — и все это время здесь висел этот несчастный желоб, только теперь он направлял дождевую воду в пустоту, потому что в этом месте стены у дома больше не было. Черепица разлетелась, деревья срубили, штукатурка обвалилась, но этот кусок жести продержался на одной скобе все эти шесть лет.
Голос ее звучал все тише, она как бы напевала, сжимая его руку, и он почувствовал, что она счастлива…
— За эти шесть лет много раз лил дождь, много людей умерло, много церквей было разрушено, но сточный желоб все висел и висел, и, если было ветрено, я слышала, как он гремит по ночам. Ты веришь, что я этому радовалась?
— Верю, — ответил он…
Ветер внезапно улегся, все успокоилось, и холод потихоньку и незаметно подобрался ближе. Они подтянули одеяла повыше и спрятали под них и руки. В темноте уже совсем ничего не было видно, даже ее профиль он не мог различить, хотя лежала она так близко, что он ощущал ее дыхание: толчки теплого воздуха касались его кожи спокойно и равномерно, и он решил, что она уснула. Но вдруг он перестал чувствовать ее дыхание и в испуге начал ощупью искать под одеялом ее руки. Но она сама нашла его руку и крепко сжала в своей. С ощущением счастья, какого он еще никогда не знал, он подумал о том, что ему сейчас тепло и с ней никогда не придется страдать от холода. Он еще крепче прижался к ней и так сильно сжал ее в объятиях, что ей пришлось поднять руки — им не было места между их телами. Он уже не ощущал кожей ее дыхания и решил, что она, вероятно, дышит и глядит вверх, в темноту. И тут впервые подумал: о чем она сейчас думает? Он надеялся, что ей сейчас хорошо, он любил ее, но совершенно не представлял себе, какие мысли приходили ей в голову. Он любил ее и знал, что она тоже его любит, но о чем она думает, он не знал и никогда не будет знать даже тысячной доли тех бесчисленных мыслей, которые будут приходить ей в голову в долгие часы дня и ночи. Он вдруг почувствовал себя очень одиноким, и ему показалось, что она отнюдь не так одинока, как он…
Вдруг он понял, что она плачет. Слышать он ничего не слышал, но по движениям ее левой свободной руки он догадался, что она вытирает слезы. И хотя это было лишь догадкой, он почему-то был твердо уверен, что догадка его верна. Он резко сел на кровати и в тот же миг ощутил холод, которым тянуло из-под двери. Низко склонившись над ней, он вновь ощутил всем лицом нежное прикосновение ее теплого дыхания. Даже когда его нос прикоснулся к ее ледяной щеке, он все еще ничего не видел — таким мраком было окутано все вокруг. И вдруг почувствовал на губах ее слезинку. Он и раньше не раз слышал, что слезы — соленые на вкус, такие же соленые, как пот, и иногда пот стекал со щек ему в рот. Так что теперь он и сам убедился, что слезы соленые и теплые, как пот.
— Ложись, — тихонько сказала она, — не то простудишься, тут так сквозит…
Но он продолжал сидеть: ему хотелось увидеть ее лицо. Однако он ничего не видел, пока она неожиданно не открыла глаза. Тут в мягком блеске ее глаз он заметил и катившиеся по ее щекам слезы. Тогда он медленно откинулся на подушки и вновь принялся искать ее руку, ускользнувшую от него, когда он сел на кровати. Она не издавала ни звука, но он был уверен, что она продолжала плакать — ее левая рука то и дело поднималась к глазам. Он рывком повернулся к ней и стал дышать ей в лицо. Ему показалось, что она улыбнулась. Он подышал еще.
— Очень приятно, — тихо сказала она. — Сразу стало тепло.
Она тоже принялась часто-часто дышать ему в лицо, и от этого и ему стало очень тепло и очень приятно. Так они поочередно дышали друг другу в лицо довольно долго…