Страница 28 из 79
Яков кивнул мне: попомни, надо проверить.
— …Вона как. Сашка это все утворил, беспременно он. Неласковый он, задиристый…
— Ну, хорошо, — прервал ее наконец Яков. — Когда вы ушли вчера из музея?
— А как убралась, так и ушла.
— Точнее не припомните?
— В семь часов. Может, немного в восьмом.
— Кто после вас оставался в музее?
Глазки ее вдруг забегали испуганными мышатами. Мы переглянулись. У меня вообще к этому времени создалось впечатление, что трещит она не зря: будто сорока предупреждает кого-то об опасности и старается ее отвести.
— Никто. Я последняя была.
Когда тетка Маня, надежно упрятав жиденькие косички в свои сорок четыре платка, ушла, оглядываясь, мы одновременно облегченно вздохнули.
— Да, слов нет, — проворчал Яков. — Все сходится на твоем молодом друге.
— Слишком уж сходится, — осторожно возразил я.
— Факты, факты-то какие: записка под трупом, написанная его рукой, я уж не говорю о ее содержании, вражда, серьезная вражда с Самохиным, туманные угрозы. Опять же эти обломки шпаги: ты сам говорил, что у Саши дома целая мастерская. Там он вполне мог сделать из обломка клинка нож для личных нужд. Все, все сходится.
— За исключением одной немаловажной детали.
— Какой же? — поинтересовался Яков.
— Психологической. В литературе это называется разностильной лексикой. Мне почему-то кажется, что убийство Самохина, с одной стороны, и телефонный звонок и перчатка — с другой — это не связанные между собой линии, случайно пересекшиеся в одной точке. Вся эта "пирушка с привидениями" находится в элементарном противоречии с таким реально жестоким исходом.
— Ерунда, — отмахнулся Яков. — Это не для нашей работы.
— Не могу с тобой согласиться, — сказал я. — Никак.
— А это мне и не надо, — холодно ответил Яков. — Твое мнение мне неинтересно. Может быть, я и сам не очень уверен в виновности Саши, но проверить должен — профессия обязывает.
— Тебе бы сменить профессию, — мечтательно вздохнул я, чувствуя, как мы близки к ссоре.
— Что так? — насторожился Яков. — И какую бы ты мне предложил?
— Лесником бы тебе работать.
— Отчего же именно лесником? — смутился он.
— От людей подальше!
Яков рассмеялся.
— Не петушись, Сережка, пойми меня: дело очень сложное, голова кругом идет. Не поверишь, я нутром чувствую, что это еще не все.
— Вот поэтому и не надо отвлекаться на явно второстепенные…
— Что вы хотите? — перебил меня Яков, оборачиваясь на приоткрывшуюся дверь, в которую робко заглядывала дежурная гостиницы.
— Я хотела сказать, может, вам важно будет — ключ-то от тринадцатого номера нашелся.
— Как так? — опешил Яков.
— Да вот так, уж не знаю. — Она говорила, не входя в комнату. Нынче, как я смену принимала, так он уж на месте висел.
— А кто дежурил перед вами? — Я встал и, пошире открыв дверь, пригласил ее в комнату.
— Воронцова, Ольга.
— Так, так, так, — запел Яков. — А в тот вечер ее сменили вы, да?
— Так и есть, я меняла. Да она, я забыла сказать, и тогда приходила. Говорит: книгу оставила.
— Взяла и пошла?
— Да нет, — смутилась дежурная. — Не сразу; она посидела немного заместо меня — я отлучалась, по личному то есть…
— Понятно, — перебил ее Яков. — И когда это было?
— Да около восьми что-то.
Он посмотрел на меня, я кивнул.
К Староверцеву мы пошли сами. Он, совершенно убитый, сидел в своем кабинете, расположенном на втором этаже музея. Встретил он нас безучастно, видимо понимая, что ничего хорошего мы ему не скажем. Для человека его лет и склада характера такие потрясения не проходят легко и бесследно. За какие-то сутки он постарел так, что даже мне, знакомому с ним всего несколько дней, это сильно бросалось в глаза.
Яков, однако, на это ни малейшего внимания не обратил. Он деловито уселся за директорский стол и достал блокнот, поручив мне вести протокол допроса.
— Мне, право, легче рассказать о любом экспонате музея, чем о сотрудниках, — как-то беспомощно отозвался Староверцев на просьбу Якова.
— Сотрудников у вас не так уж много, — успокоил его тот. — И они постоянно у вас на глазах, причем в самой выгодной обстановке — на работе. Какие-то впечатления о каждом ведь сложились у вас, верно?
Староверцев задумался и долго молчал.
— Начните с Самохина, — подсказал Яков.
— О покойниках плохо не говорят, но и хорошего о нем сказать нечего, — он помолчал. — И плохого, конкретно плохого, — тоже.
— Как это понимать? — улыбнулся я.
— Самохин из тех людей — заметьте, это только мои личные впечатления, — из тех людей, которые все время находятся на грани. На грани, скажем, нравственности и безнравственности. Я старался помочь ему, создать по мере сил благоприятную обстановку для его духовного перерождения, но оказался бессилен. У меня в конце концов сложилось такое мнение, впрочем довольно смутное, что Самохин был способен на многое. Я, конечно, не имею в виду благородные поступки, вы понимаете?
— Не совсем.
— Ну вот, например, разбираем новые поступления. Он смеется: "Профессор — это он меня так называл — профессор, можно эту вещицу дернуть? Все равно ведь она еще не оприходована, а?" И не поймешь, шутит он или всерьез. И сердце кровью обливается, и человеку хочется верить. Вот я и говорю: кажется, он был способен на многое, но чудом удерживался. Или ждал подходящего случая. Понимаете, как-то ничего не могу сказать о нем конкретного.
— Его взаимоотношения с сотрудниками?
— Неважные. Его не любили и не считали нужным, к моему огорчению, это скрывать. Сам же он относился к этому безразлично. Правда, было у него столкновение с Сашей…
Яков кивнул, давая понять, что знает об этом.
— …Но, что особенно обидно, в этой драке инициатива целиком принадлежала Саше. Впрочем, не исключено, что Самохин спровоцировал его. Он грубо приставал к Оле, пытался обнимать ее, говорил непристойности. Даже я неоднократно делал ему замечания, и, заметьте, в самой резкой форме, — задрал бороденку Староверцев.
— Теперь о Саше.
— Саша — чудесный юноша, редкой души и немалых достоинств. У него горячее сердце мушкетера и пытливый ум ученого. Он, правда, несколько резковат, но безумно увлечен работой…
— Не только работой, — перебил его Яков. Ему, толстокожему, все бы напролом переть.
— Об этом не считаю себя вправе распространяться, — отрицательно помахал рукой Староверцев.
Но от Якова не отмахнешься.
— Я хочу прямо спросить вас: считаете вы возможным, чтобы Саша, если кто-то жестоко оскорбил бы предмет его увлечения, оказался способен так же жестоко наказать обидчика?
Староверцев помолчал.
— Это трудный вопрос. И опять из той области, где я вовсе некомпетентен. К тому же, мне кажется, для одного человека он слишком сложен.
— Мы и хотим его решить вместе, но для этого необходимо знать и ваше мнение.
— Что ж… — Он тяжело вздохнул. — Мне кажется, что да. Только поймите меня правильно, — спохватился он. — Саша может проткнуть подлеца шпагой и никогда не пожалеет об этом, но и не скроет свой поступок. Вы его прямо спросите, — решительно посоветовал Староверцев. — Он не солжет. И если скажет "нет", значит — нет!
— А если он скажет "да"?
— Если — "да", — Староверцев подумал и махнул рукой, — все равно нет!
— Ну как же так? — не выдержал Яков.
Староверцев смутился:
— Право, не знаю…
— Ну хорошо, — продолжил Яков. — Я слышал, Саша берет экспонаты домой. Это верно?
— Ну и что? — удивился Староверцев. — Я доверяю ему. Он так увлечен своим делом, что ему просто не хватает времени. Он постоянно возится со старинным оружием — это его страсть. У него золотые руки, он сам реставрирует такие экспонаты, даже создал дома целую мастерскую. Или лабораторию, как хотите.
— Ну, ну, продолжайте.
— Да, собственно говоря, это все, что я могу сказать. Что же касается Оли, то Сашино увлечение свидетельствует только в его пользу.