Страница 79 из 84
Через несколько минут ей доложили об их приходе; первым в кабинет проковылял, опираясь на палку, Бэрли, за ним сильно постаревший Лестер: его тело, некогда такое стройное, расплылось, а в бороде появились седые волосы. Последним появился высокий смуглый моряк адмирал Говард Эффингемский. Они поклонились королеве и приложились к её руке, а Лестер усадил её в кресло и встал рядом.
Елизавета начала с того, что спросила адмирала:
— Каковы последние вести об испанском флоте?
— Он медленно движется к Плимуту, ваше величество. Корабли у испанцев тяжёлые и перегружены; они не могут развивать большую скорость, а ветер стих. Таков последний полученный мной рапорт.
— А наши корабли?
Адмирал нахмурился. Он желал бы, чтобы королева предоставила ведение войны своим капитанам; кроме того, ему хотелось бы, чтобы она поменьше знала о морской стратегии. Английский флот стоял в плимутской гавани, и прискакавший ночью посыльный привёз тревожные сведения: весть о появлении Армады застала его врасплох. Если бы испанский командующий пошёл прямо на Плимут и завязал ближний бой, его огневой мощи было бы достаточно, чтобы потопить маленький английский флот целиком. Приказ поднять якорь и рассредоточиться в открытом море был для экипажей полной неожиданностью; многие крупные корабли перепутались снастями и беспорядочно дрейфовали у выхода из гавани. Говарду Эффингемскому было ещё неизвестно, удалось ли им выйти из порта, или Медина-Сидония воспользовался представившейся возможностью и изменил курс, чтобы расправиться с ними.
— Ну? — бросила Елизавета. — Где же они?
— В плимутской гавани, ваше величество.
— Если испанцы перехватят их там, то разнесут в щепки, и мы не сможем помешать испанцам взять на борт армию Альбы и высадить её в Дувре! Какого чёрта мешкают капитаны? Что они там, заснули — передайте Дрейку и Хокинсу: если Медина-Сидония застанет их сидящими, как стая жирных гусей, в Плимуте, им будет лучше оправиться на дно со своими кораблями, потому что иначе я вздёрну их на плимутском причале!
— Всё это опытные люди, ваше величество, — вмешался Бэрли. — Вы можете смело доверить им защищать себя; судя по имеющимся у нас сведениям о характере испанского командующего, он вряд ли отступит от данных ему инструкций и изменит курс. Ему приказано войти в Ла-Манш, встать на якорь у Дюнкерка и принять на борт армию. Он не моряк, и я уверен, что он поступит, как ему приказано. Нам почти ничто не угрожает.
— Мне по опыту известно, как опасно полагаться на то, что глупость врага спасёт тебя от собственных ошибок, — проговорила Елизавета и бросила испепеляющий взгляд на лорда Говарда Эффингемского. Она почувствовала, как Лестер положил ей на плечо руку, пытаясь успокоить, и сердито отстранилась:
— Я беспокоюсь, джентльмены, не только за себя. Лорд Говард, вы и ваши капитаны отвечаете за безопасность всей нашей страны, за жизни тысяч моих подданных, не говоря уже о моей собственной. Это тяжкое бремя, но в сравнении с тем грузом, который несу на своих плечах я, оно легче пёрышка. Моя жизнь ничуть мне не дорога; я бы отдала её завтра же, если бы это спасло Англию от превращения в часть Испанской империи. Если бы на мне были штаны вместо юбки, мои вопросы казались бы вполне естественными. Пошлите курьера в Плимут, милорд; передайте морякам, что судьба Англии и королевы зависит от них.
— Я сделаю иначе, ваше величество. Я передам им ваше послание лично. Если Армада обогнёт побережье и войдёт в Ла-Манш, мы последуем за ней. Мой план состоит в том, чтобы постоянно нападать на врага, изматывая его; при такой загрузке и тоннаже их кораблей у нас должно быть преимущество в манёвренности, и мы будем бить их на параллельных курсах. Капитаны одобрили этот план, и, клянусь Всевышним, ваше величество, я вернусь к вам с победой или не вернусь вовсе.
Говард Эффингемский поклонился и поцеловал королеве руку. Это был суровый человек, решительный и лишённый сантиментов, достаточно смелый, чтобы в открытую заявить о своей приверженности католичеству, и преданный королеве настолько, что он пользовался, несмотря на это, её безусловным доверием. Большую часть жизни он провёл в море, и его раздражало вмешательство королевы в сферу его компетенции; но в то же время его восхищало, насколько легко она ориентируется в стратегической ситуации, которая, как они оба знали, складывалась явно не в их пользу. Её мужество было завидным: никаких женских слёз и волнений о собственной безопасности, хотя она так похудела и осунулась, что сердце лорда Говарда дрогнуло, когда он её увидел. Елизавета была королевой и ни на минуту не позволяла кому бы то ни было забывать об этом, но она также была его родственницей, и его привязанность к ней была глубже, чем осознавал даже он сам.
Когда он вышел, королева обратилась к Бэрли:
— Каково настроение жителей Лондона?
Премьер-министр улыбнулся:
— Они спокойны, бодры и готовы к бою. От всех цехов и гильдий поступают предложения денежных пожертвований, а горожане вооружаются. Сегодня с раннего утра все церкви полны народа. Перед тем как я пришёл сюда, прибыли курьеры из центральных и восточных графств; их сообщения такие же. Если, от чего Боже упаси, Альба высадится на нашем берегу, каждый англичанин, способный держать меч, выйдет на улицы драться за вас.
Бэрли это казалось поразительным: после стольких бурных лет царствования популярность королевы была высока как никогда. Он недооценил силу её власти над душами простых людей; теперь становилось ясно, для чего ей требовались красноречивые обращения к ним и утомительные, дорогостоящие разъезды по городам и селениям. Подданные знали её в лицо, и множество знакомств, завязанных ею в их среде, теперь сплачивало их вокруг неё, хотя страх перед Испанией, нежелание расставаться с деньгами и рисковать жизнью могли бы серьёзно подорвать её авторитет. Можно было с полным основанием сказать, что в Англии не было пораженцев; никто и не помышлял о том, чтобы откупиться жизнью королевы от её врагов и заключить с Филиппом сепаратный мир. Бэрли вновь и вновь благодарил Бога за то, что Мария Стюарт мертва и не может объединить вокруг себя тех немногих католиков, которые ещё оставались на свободе. А таких было и впрямь немного; за исключением. Говарда Эффингемского, прежде всего родственника королевы, а потом уже католика, все известные и предполагаемые католики были давно арестованы.
— Известите всех, что я разделяю их уверенность, — сказала королева. — Мы не должны допустить паники. Вы должны помочь мне составить прокламацию и распространить её по всей стране. Этим мы займёмся сегодня вечером. При первой же возможности я покажусь пароду, а также встречусь с солдатами. Если они намерены умереть за меня, они должны хотя бы знать, как я выгляжу. А ещё им должно быть известно, что я не прячусь в какой-нибудь крепости вдали от побережья, а их посылаю проливать кровь.
— С вашего разрешения, госпожа, я вернусь через два часа. — Бэрли взял се руку и, не без труда согнувшись, поцеловал, а она ответила ему дружеским рукопожатием.
— У вас седая борода и больная нога, но вы храбрее многих известных мне мужчин, — сказала она. — Мужайтесь, друг мой, Филипп не отправит вас на костёр, как и бедного Роберта. — Она взглянула на Лестера и слегка подтолкнула его локтем в бок:
— Итак, мне известно, как обстоят дела на флоте и в городах; теперь я хотела бы узнать об армии. Жду вас через два часа, Бэрли.
Оставшись наедине с Робертом, она вздохнула и устало откинулась на спинку стула:
— Присядь.
Он прошёл в другой конце комнаты, налил бокал вина и подал ей. Последние два года оба они болели, и она позволяла журить себя, когда ему казалось, что она недоедает и недосыпает. При всей своей любви к танцам и музыке она иногда уступала его настояниям и уходила с бала, но ему ни разу не удалось сократить время, которое она уделяла на управление страной, или отобрать у неё хотя бы одну государственную бумагу, даже самую незначительную. Когда он бывал болен, его пичкали всеми лекарствами, о которых только могла вспомнить Елизавета, задним следила как за ребёнком толпа докучливых врачей, которые отвечали за его жизнь перед королевой. Лестер и Елизавета нежно заботились друг о друге и приходили в ужас при малейших признаках болезни. Лестер не мог себе представить, что королевы может не стать — без неё он не мыслил своего существования, с Елизаветой же при одной только мысли о смерти Роберта от беспокойства случалась истерика. Они сидели рядом как стареющая супружеская чета, сплетя руки; то была связь двух одиноких людей, у которых на свете нет ничего, кроме друг друга. Уже несколько лет это было справедливо в отношении Елизаветы, а теперь стало верно и в отношении Роберта. Его жена, весёлая, чувственная, нежная Летиция Эссекс, ради которой он рисковал столь многим, оставалась всё такой же весёлой и чувственной, ей постепенно надоел муж, который по долгу службы должен был проводить всё своё время при дворе и которому приходилось, выбиваясь из сил, исполнять все прихоти королевы. Она всегда была ревнива и любила его на удивление долго, но в конце концов Летиция обнаружила, что больше не чувствует раздражения и беспокойства, когда Роберта нет с ней, и волнения и радости в его присутствии. Она всё ещё была молода и красива, а её тяга к радостям жизни оставалась прежней. Роберт слишком уставал, угождая королеве, чтобы удовлетворять все желания своей жены, и она стала любовницей сэра Чарльза Блаунта.