Страница 52 из 79
Но, Хуанита, сказал я в трубку, я же дал показания. Ты была там. В delegatión. Их не приняли, потому что у меня не оказалось документов. Паспорт остался в Масунте.
Растягивая каждое слово — мне был знаком этот саркастический, издевательский тон Хуаниты, — она сказала: а-а-ай, какая интересная история. Что за исто-о-ория. (Ке бо-ниии-та хи-стооо-рия.) У тебя не оказалось па-а-а-аспорта. Он остался на пля-я-яже. Можешь рассказать эту сказку адвокатам и судье.
Хуанита, сказал я, в чем ты меня обвиняешь?
Мой тебе совет, ответила она, беги из страны ради собственного блага.
Я никуда не уеду, сказал я, у меня нет причин бежать из страны.
Университетские адвокаты хотят, чтобы тебя арестовали и посадили прямо сейчас, сказала она, темп ее речи ускорился. Но я их остановила. Я выступила в твою защиту. Но пока ты под следствием, я не хочу ни видеть тебя, ни говорить с тобой. Брат будет моим поверенным. С этого момента все, что ты хочешь передать мне, ты должен говорить ему.
Это был мой последний разговор с матерью Ауры. Я закончил говорить с ней, и тут же перезвонил Леопольдо, чтобы выяснить, что происходит. Почему Хуанита так со мной обращалась? Этот короткий звонок стал последним разговором и с Леопольдо, мне было велено общаться с ним только в письменной форме; на этом он повесил трубку. Чуть позже тем же вечером, или, быть может, это был следующий вечер, Хуанита позвонила Фабиоле и велела ей держаться от меня подальше, не разговаривать и не встречаться со мной, пока я нахожусь под следствием, иначе она тоже рискует оказаться подозреваемой. Фабис выскочила из квартиры, домчалась до моей двери и постучала. Она была потрясена, так бывает с выжившими в автомобильной катастрофе. Она дрожала и старалась не плакать, но с трудом смогла объяснить, что произошло. Она позвонила матери. Одетта негодовала. В тот же вечер она повела нас с Фабис ужинать в многолюдный ресторан, чтобы все увидели, что нам нечего скрывать.
21
Было такое чувство, что в моем мозгу протечка: он выпускает сны в действительность. Усталость, как рука в старой перчатке из мягкой кожи, нежно сжимала мозг, я чувствовал прикосновение ее трясущихся пальцев. Просыпаясь около трех или четырех часов утра, вместо того чтобы в отчаянии всматриваться в темноту, я погружаюсь то в один обрывок ночного кошмара, то в другой, пробуждаясь от каждого из них, словно от удара, в то самое мгновение, когда с облегчением понимаю, что это всего лишь сон. В конце концов я сдался, выкинул подушку, которую прижимал к голове, морально истощенный и опустошенный, дрожа, вылез из постели, продираясь через дебри образов и видений, которые сплошным потоком неслись сквозь меня.
Аура была цвета голубого сладкого льда, или одного из ее замороженных чистящих средств, но она не была холодной, вытянувшись она плыла в воздухе рядом со мной. Я проснулся как от удара, когда она медленно наклонилась, чтобы поцеловать меня. Затем я оказался в грязном подвале огромного универмага, где в большой фанерной коробке обнаружил выставленные на продажу платья Ауры, упакованные в брикеты размером с кирпич, обмотанные картонной лентой; я взял одно из них, узнал его, потом еще несколько, и снова проснулся, глядя в пустоту. Мне снилось, что мы с ней были на свидании в парке Чапультепек, а теперь я собирался позвонить ей и пригласить снова, но никак не мог вспомнить ее имени. Я задавался вопросом: кто была эта очаровательная молодая женщина? Но я помнил ее лицо и особенно чудесные веснушки на носу. Я проснулся с улыбкой. Как будто то, что я забыл ее имя, было шуткой Ауры с того света.
▄
Лепнина на стыке стен и потолка, напоминающая украшения со свадебного торта; ангел, платье и алтарь; жестяное сердце на стене; ее стол, книги, компьютер, переполненная подставка для ручек, шоколадка ко Дню святого Валентина, набивные шерстяные котята, сделанные в штате Чьяпас, с глазами, как у Сиротки Энни; непарные прикроватные лампы из соседнего антикварного магазина, одна из них красноватого оттенка, с петухом, нарисованным на керамическом основании; ее робосапиен на комоде темного дерева; ее одежда в гардеробной, бутылочки и флакончики с кремами и духами; длинные задернутые шторы, сквозь которые едва просачивается свет; испарение, бульканье, шипение и исступленно трубящие в батареях крошечные слоны, а также гудение ее переносного обогревателя — все это делало комнату уютнее в те долгие холодные зимние недели после случившегося, когда я большую часть времени безучастно лежал распростертый на кровати поверх нашего разноцветного покрывала. Ее вещи, книги, музыка, стойкий, хоть и нежный, аромат духов и согревающий, ласкающий запах всего, что ей принадлежало. Просыпаясь, я слышу похрустывание шин автомобиля по предрассветному снегу; снегоуборочная машина проезжает под окнами с таким грохотом, будто я нахожусь на взлетной полосе.
Однажды вечером на Дегро-стрит я наблюдал, как Аура выманивала бродячую или сбежавшую от кого-то кошку из-под машины. По меньшей мере десять минут она, сложившись пополам в своем пуховике, мяукала и сюсюкала, вертела перед припавшим к земле зверьком варежкой, пока черно-белая полосатая кошка не вылезла, не позволила взять себя на руки и, свесив с предплечья Ауры лапки, не расположилась, как у себя дома. Ты только послушай это мурлыканье! Когда я приблизился, кошка устремила на меня враждебный взгляд. Аура сказала: Франсиско, мы возьмем ее домой! А я ответил: нет, Аура, нам не разрешено держать животных, и ты это знаешь. Еще я сказал: к тому же она наверняка бродячая, кто знает, какие болезни она разносит. А потом повторил: нет, Оуррра, мы не можем.
▄
Прости, что мы не переехали в другую квартиру, прости, что у нас никогда не было собаки или кошки, прости, что мы не сняли квартиру под нами, когда она освободилась, чтобы остаться в Нью-Йорке этим летом и ухаживать за садом, вместо того чтобы лететь в Мехико — обо все этом я писал в письмах к Ауре. Прости, что так вышло с твоей матерью, писал я. Прости, что не знаю, что с ней делать. Прости, что я не смог ей помочь. Чем я вообще могу помочь твоей матери, разве что броситься с Бруклинского моста? Когда примерно через год после твоей смерти я вернулся в Мехико, мне рассказали, что все в университете считают меня виновным в твоей гибели. Если в университете упоминают тебя, меня или нас, то кто-нибудь обязательно скажет: э, никто так и не знает, что там на самом деле случилось. Там что-то произошло, говорят они, но никто не знает что, все это крайне загадочно, он даже не дал показаний, знаете ли, сбежал из страны, так и не сделав заявления, очень подозрительно. Даже твой крестный отец, поэт, профессор литературы, соглашается с этим, потому что боится власти и влияния твоей матери и Леопольдо в университете. Он даже отказался принять участие в памятных чтениях, устроенных твоими друзьями через год с лишним после твоей смерти, только потому что там собирался быть я; он сказал: я должен быть верным Хуаните. Твой крестный, чтобы продемонстрировать Хуаните свою лояльность, сказал, что не прочтет стихотворение и не скажет нескольких слов о тебе во время чтений, потому что там буду я. Почему бы им не сойти с ума? Почему бы ненависти и поискам виноватого не свести их с ума? Самое большее, что я могу сделать, — это попытаться понять и посочувствовать им, возможно, это вообще единственное, что в моих силах.
Последний прочитанный Аурой роман, который она начала в Мехико и закончила за день до нашего отъезда на побережье, был «Короткая жизнь» Хуана Карлоса Онетти. Теперь книга была со мной в Бруклине, но я никак не мог заставить себя взяться за нее. Зато я прочел «Пропащего» Томаса Бернхарда и «У подножия вулкана» — испещренных пометками, сделанными ее рукой. Я был счастлив снова погрузиться в художественное произведение после долгих месяцев копания в литературе про горе и траур, а также книгах, которые, как я предполагал, помогут мне лучше представить себе образ радикального французского психиатра и его лечебницы из романа Ауры. Однажды, раскрыв «Пнина», я с нетерпением поспешил по запутанным следам зеленых чернил Ауры, не добравшись еще и до конца первой главы, я почувствовал волну ее смеха, зародившуюся глубоко внутри и выплеснувшуюся наружу через разомкнутые губы, когда бедняга Пнин понял, что сел не на тот поезд до Кремоны; следующий взрыв смеха: белка добивается, чтобы Пнин нажал на кнопку фонтана с питьевой водой. Аура брала в маленькие зеленые скобочки такие фразы как «зашелестел ветер» и «под серебряным солнцем», а на полях мелко писала «погода». Зачем выводить это слово напротив каждого описания погоды в романе? Я знал зачем. На семинаре ЗАП дал всем задание вести дневник погоды. Замечать погоду, описывать погоду не так просто, как кажется. Обратите внимание, как погода используется в литературе. Каждый день того семестра — параллельно с работой над диссертацией — Аура методично фиксировала погоду в своем блокноте. Позже Венди рассказала мне, что из всех слушателей семинара только две студентки ежедневно делали записи: она и Аура.