Страница 34 из 43
— Эверетт… — заговорила она.
— Здесь меня надо звать Хаосом, — перебил он.
Хаос достал из кармана старые ключи и отворил дверь. Они вошли в коридор, что вел в проекционную кабину.
— Почему я должна звать тебя Хаосом? — Гвен жалась к стене коридора. Она, похоже, боялась.
— Потому что это мое здешнее имя. — Он протянул руку, коснулся ее плеча, и она робко улыбнулась. — Может быть, я сам себя так прозвал. Ведь я участвую во всем, что здесь делается. Я помогал создавать это местечко.
— Не понимаю. Место уже ничего не значит, так сказал Кэйл. Он говорит, что может сделать любое место, какое захочет. И ты, Эверетт, можешь.
— Это другое место, не такое, как те, что Кэйл делает. Я его создавал не в одиночку. Оно мне даже не нравится. Но оно — часть меня. Часть, которую я могу вспомнить.
Он затворил дверь, заточил себя и Гвен во мрак. Но путь он помнил и знал, что не забудет никогда. Схватил Гвен за руку и повел вверх по лестнице.
В проекционной кабине все было по-прежнему: старая аппаратура под слоем пыли, грязные одеяла, заткнутые под кровать. Сигареты лежали там, где он их оставил. Он вспомнил, что не курил со дня отъезда. Он вспомнил тот день, спор с Келлогом в сухом водохранилище, побег. Он разорвал и сбросил липкую паутину воспоминаний, усадил Гвен на кровать и зажег свечи в углах кабины.
— Ты здесь жил? — спросила она.
— Пять лет.
— Эверетт, по-моему, ты ошибаешься. Кэйл мне сказал, что ты думаешь, будто не был с нами пять лет, но ведь это не так.
Все, что она знала, она знала со слов Кэйла. Эверетт видел: Кэйл не пожалел труда на подготовку. Чтобы Гвен, когда придет ее час, с блеском сыграла свою роль. Чтобы она не упустила свой шанс стать настоящей.
— Не важно, — сказал Эверетт. — Я здесь был, и я это помню. Для меня прошло пять лет.
Она недоверчиво покачала головой и вдруг нахмурилась, взглянув ему в лицо.
— Ты не похож на себя.
Он кивнул. Здесь его волосы были спутаны, кожа темна от загара, зубы нечищены.
Она прилегла на кушетку.
— Ладно. Я увидела. Теперь я знаю.
— Нет, — сказал он. — Тебе придется съездить со мной. Мне надо, чтобы ты видела все.
Он усадил ее в машину, и они поехали по городу. Сначала отправились «заправиться» к Декол. Эверетт представил Гвен, Декол одарила ее щербатой ухмылкой и рукопожатием. Хозяйка дала два квартовых молочных пакета со спиртом, Хаос запер их в багажнике. У Сестры Ушекожи он добавил бутыль супа и две печеные птичьи ножки в алюминиевой фольге, бывшей в употреблении. «Сколько времени я уже не видел консервную банку или продрейнджера? — подумал Хаос, и в уголке сознания родилась мысль: — А были ли в действительности продрейнджеры, или они тоже выморочены Келлогом?»
Потом он повез ее за околицу, в пустыню. Там они сидели на горбах соляных барханов, смотрели на закат и ужинали.
Мысли его бродили далеко. Он долго сидел в молчании, Гвен тоже. Наконец она осведомилась тишайшим голосом:
— А другое место сделал Кэйл? Дом для нас? Он похож на тот, где ты жил прежде?
— Да.
— Почему мы туда не отправились? — спросила она. — Там лучше, чем здесь.
— Я хочу, чтобы ты меня узнала. Это тоже моя часть.
— Эверетт, это худшая твоя часть. Все это лишнее. Ты ведь отсюда сбежал.
— Разве не в этом суть любви? — спросил он. — Если любишь, люби и худшую часть. — Он знал, что уходит в сторону. Говорит о любви, когда надо говорить о настоящем и поддельном.
— Не знаю, — сказала она.
— Ну так вот, Гвен, мне кажется, что сейчас от меня осталось только это. Худшая часть.
— А мне кажется, ты себя жалеешь. — Она положила на фольгу кость с жилистым мясом. — И еще мне кажется, это тухлятина. Я не верю, что ты мог создать такую помойку, это жуткое место — только для того, чтобы меня сюда затащить.
Он смотрел вдаль, туда, где заходящее солнце играло на полотне автострады, и думал о своем путешествии в Калифорнию, о том, что оставлял, как ему верилось, позади, и о том, к чему, как ему верилось, стремился.
— Кэйл говорит, ты способен на любые чудеса, — сказала она. — Эверетт, мы можем получить все, что захотим.
Он промолчал.
— Давай вернемся, — попросила она.
— Рано.
Она сжала его руку.
— Тогда давай отправимся в тот дом. Куда угодно, лишь бы подальше отсюда. Ну пожалуйста!
Он повернулся и увидел в ее глазах страх.
— Ладно.
Он перенес еду в машину и отвез Гвен обратно в Комплекс.
Там она уселась на кушетку, съежилась.
— Мне страшно. Если ты меня бросишь, я не буду знать, что случится дальше. Не буду знать, куда попаду. Господи, какой здесь запах!
— Я не хочу тебя бросать.
— Тогда прекрати! Ты же все портишь.
Резкий тон. Снова — отголосок Кэйла.
— Мы же здесь всего несколько часов, — сказал он. — Дай шанс.
— Эверетт, это безумие!
— Пожалуйста, зови меня Хаосом. Это важно.
— Нет. Я не буду звать тебя Хаосом. У тебя другое имя. — Она опустила голову и заплакала. — Все это неправда.
— Неправда?
— Все это — не то. Ненастоящее. Эверетт, это подделка. Как плохо, что ты не понимаешь!
— Все — подделка. — Он вскрыл молочный пакет и глотнул спирта. — Сейчас все — подделка. Но и среди подделок встречаются очень неплохие. Те, что подсказывают реальное. Вроде тебя, Гвен. Ты подсказываешь меня. — Он снова хлебнул. — Знаешь, ты ведь тоже — подделка.
— Не надо так говорить. — Ее щеки покраснели от гнева, слезы мигом высохли. — Эверетт, я так долго тебя ждала, а ты…
Слова Кэйла. Каждый раз, когда она злилась, Эверетт слышал Кэйла. Ее ласковая ипостась выглядит убедительней, ведь она извлечена из снов Хаоса, но злую пришлось изобретать целиком. А образец у Кэйла был один — он сам. И его голос.
— Тебя создал Кэйл, — произнес он.
— Нет…
— Ты — подобие. Он тебя сотворил по нескольким клочкам воспоминаний. А в основе — мысль обо мне, о том, что мы с тобой были вместе. Он рассчитывает, что я закончу его работу. Наделю тебя кровью и плотью, сделаю настоящей.
— Кэйл мне совсем другое говорил.
— Он лгал тебе. Ты — фильм. — Эверетт глотнул спирта, пряча глаза. — Гвен, ты — подарок для меня. Приманка, чтобы я вернулся. Кэйл потрудился на славу, ты стала его шедевром. Он добился того, что ты сама поверила в свое существование.
Она снова заплакала.
— Неужели ты не видишь, что я — это я? Неужели не слышишь мой голос?
— Будь ты настоящей Гвен, ты бы меня любила и здесь. Любила бы Хаоса.
— Эверетт, я не обязана любить тебя только за то, что ты есть. — Она встала. — Я не собака.
Он ничего не сказал. Лишь подумал: «Никому бы и в голову не пришло делать фальшивую собаку».
А шляпвилкская частица его разума подумала: «Будь ты собакой, мы бы тебя зажарили. Отменная жратва».
— Все это ложь. — Она направилась к двери. — Я не желаю выдерживать никаких проверок. До встречи, Эверетт. Я не знаю никого по имени Хаос.
Придерживаясь в темноте за стену лестничной шахты, она затворила за собой дверь. Каблучки процокали по ступенькам и постепенно стихли внизу.
Тот, прежний Эверетт не выдержал бы ее ухода. Наверное, побежал бы за ней.
Но Хаос не побежал. Хаос потянулся за выпивкой.
Глотая, он подумал: а все ли из того, что он ей наговорил, — правда? А если правда, то что все это значило? В глубине его существа сидела боль. Он пытался погасить ее спиртом. Сидел, глядел на меркнущие свечи, и слова, сказанные им, и слова, сказанные ею, проносились эхом в голове и таяли, как нематериальный осадок келлогова сна. В конце концов, как всегда, осталась только эта комната. И старые кинопроекторы, что таращились в пустые залы.
А вдруг все, что предлагал Кэйл, — истина? Вдруг Эверетт способен превращать сон в явь? Вот это было бы забавно. Поскольку кое-чего Кэйл определенно не учитывал.
Шляпвилка.
За это и выпьем. Хаос приподнял пакет.
В вентиляционной системе завывал ветер пустыни. Снаружи царила ночь. «Интересно, — подумал Хаос, — куда пошла эта женщина, в город или на автостраду? А может, исчезла, как только покинула здание и пределы моей досягаемости? Бессмыслица какая-то… Все бессмыслица: и Сан-Франциско, и тамошний народ. Сущий бред. Ох, уж этот Келлог со своими дурацкими идеями…»