Лето летающих

Нет, новый, "заводной" змей был для нас неосуществим. Мы отложили листок, слезли со стула и тут заметили на полу "колбасу" из зелени и бумаги, которая должна была вызволить из плена капитана Стаканчика, возвратить нам "опытного" змея... Это вернуло мысли Кости к "заводному".

- Подожди! - сказал он. - Чем подниматься на обыкновенном змее, лучше на заводном. Понимаешь, сделать его большим-большим... Ну, громадным...

Мечты всесильны. У нас не было сигарного ящичка и резинки для маленького "заводного", но для большого "заводного" вдруг объявился пропеллер, выструганный, вытесанный Графином Стаканычем из досок, которые столяр заготовил для шкафов; объявилась толстенная - толщиной в руку черная резина, которую нам специально приготовили на резиновой фабрике. (Здесь Костя подкрепил мечту практическим предложением. "Если фабрика не согласится, можно собрать старые галоши, растворить их в резиновом клее и вытянуть", - сказал он запросто, будто уже не раз и р а с т в о р я л и в ы т я г и в а л...) Мечта понесла и дальше - к главному: мы летим...

Здесь было столько необыкновенного, столько заманчиво-нерешенного: куда лететь, высоко ли лететь, быстро ли, что брать с собой, кто будет управлять и так далее, - что мы, махая руками, перебивая друг друга, начали настолько громко говорить, кричать, что в стену застучали. Судя по сильным ударам, я понял, что это папа, и это вернуло нас к действительности...

А в действительности мы увидали Костькину "колбасу" из листьев, вспомнили про братьев-разбойников - надо было делать то, что мы задумали...

13. ДЫМ, КАК НАДЕЖДА

Но вышло не сразу. Мы-то приготовились - помимо Костиной, была связана и для меня вторая "колбаса", - но Вань-петь-гриш с нашим желтым в тот день не показывались.

Мы несколько раз залезали на крышу небратовского дома, откуда была видна Хлебная площадь, но Куроедовых со змеем не замечали. Да мы и без крыши увидали бы нашего "опытного": ветер в тот день шел на нас и братья-разбойники, дразня нас, могли распустить и держать нитку так, что змей-пленник стоял бы над нашими дворами. Летал бы над нами и приговаривал: "И ваш и не ваш!.."

Так и случилось на следующий день. Когда утром после чая я вышел во двор, Костя сидел на корточках, около нашего лаза - дыры в заборе - и, склонив голову, щепкой что-то чертил по земле.

- Видал? - спросил он, не поднимая головы, но каким-то сердитым движением затылка и плеч показывая наверх.

Я посмотрел туда. В розово-золотом свете утреннего солнца летал над нами наш "опытный". Его тонкая желтая бумага приняла на себя розовый свет утра, но вместе с тем пропускала и голубой, свежий цвет неба. Змей стоял прямо, недвижно, держа выпуклую грудь с легким, изящным, но упрямым наклоном против ветра; мочальные путы его хвоста - широкие, как у всех первостатейных, породистых змеев, - чуть шевелились на ветру... Нельзя было не залюбоваться им. Но нитку от него держали не наши руки... Больно, невозможно было смотреть на него. Может, потому и Константин глядел в землю, царапал ее щепкой...

- Пошли! - хмуро сказал он, бросая щепку, но не поднимая взгляда на того, ради которого мы сейчас отправлялись на опасное дело.

* * *

Мы обошли Хлебную площадь со стороны Фоминской и Троицкой улиц, рассчитав, что так мы выйдем на русло ветра, по которому потечет наш дым на обидчиков.

Большая, мощенная лиловым и серым булыжником площадь была, как всегда в небазарный день, пустынна. Идя по дуге, заходя в тыл неприятелю, мы дошли до крутой Пироговской улицы - самой лучшей улицы города зимой: санки тут летят с бешеной скоростью, даже порой как бы поднимаясь, паря над снежной мостовой. Летом же Пироговская тиха, забыта, лежит в тени садов.

Мы подошли со своими зелеными "колбасами" очень удачно: два белобрысых, картофельных брата, занятые нашим "опытным", стояли к нам спиной; третий же - Гришка - вместе с дружком Афонькой Дедюлиным, сидя на корточках, возился над каким-то лежащим на земле змеем...

Как мы подошли, они не заметили. Спрятавшись за водоразборную будку, стоящую неподалеку, мы подожгли наши "колбасы". Повалил густой белый дым.

- Во здорово! - воскликнул Костька, сопя носом и отмахиваясь от дыма. - Я говорил...

Тут, в затишье, дым поднялся кверху, и тотчас Костька пропал с моих глаз.

- Мишк, ты где? - испуганно донеслось из белого облака.

Оказывается, и Костя меня тоже не видел. Надо было торопиться, чтобы такой прекрасный дым не пропадал зря. Я поскорее ответил Косте, что нахожусь тут, и вышел из-за будки. За мной следом, так же, как и я, держа перед собой дымящуюся в проволочной перевязке "колбасу", вышел и Костя.

Отворачивая лица, как делают, когда носят поспевшие самовары, мы пробежали вперед по ветру шагов двадцать и бросили наши снаряды на булыжник. Тотчас ветер подхватил дым, и он пополз в сторону Куроедовых. Ничего не подозревающие картофельные братцы и их дружок, находящиеся сейчас от нас шагах в тридцати - сорока, продолжали заниматься своим делом.

Но вот дым... Густой, белый, только что за будкой радовавший нас, он вдруг сейчас, под ветром, низко пополз по земле, словно кто-то невидимый тянул, разворачивал белые полотенца... Да и разворачивал ненадолго полотенца эти таяли, исчезали в воздухе, даже не достигнув цели.

- Вперед! - скомандовал Константин и от досады закусил губу. От волнения он уже стал косить.

Мы перенесли наши "колбасы" вперед, но ничего не добились: дым, прижимаемый ветром, не вставал стеной, облаком, в котором безбоязненно могли бы действовать двое храбрецов, а по-прежнему полз, разматывался, расстилался по булыжнику.

Было одно только новое: дым дополз до братьев-разбойников, и они обернулись в нашу сторону. На дым они не обратили внимания, так как на площади после базарных дней часто сжигали мусор. Но, узнав нас, грабители хитро подмигнули на наш уведенный ими змей, а Гришка, самый картофельный из братьев и самый нахальный, выкрикнул:

- Не плачьте, орлы! Все равно не отдадим!

От такой обиды глаза у Кости так перекосились, что ни один из них не смотрел на Гришку, хотя он, конечно, и направлял на него бешеный взгляд.

- А мы и не плачем! - грубо, стараясь быть спокойно-ехидным, проворчал Костя и стал еще сильнее, еще расторопнее шуровать палкой горящие листья и бумагу. Я делал то же самое со своей "колбасой".

Дым все так же не хотел подняться, не хотел скрыть наш замысел. Но бойкая и сосредоточенная наша работа привлекла ребят - может, игра какая! Первым подошел черноглазый, худой, с болтающимися, как плети, руками Афонька Дедюлин.

- Это что за штука, ребята? - спросил он, становясь в сторону от дыма.

Константин, не отвечая, еще более темнея, продолжал шуровать топливо, - пожалуй, уже бессмысленно шуровать... Подошел сам Гришка. По дороге он подобрал обломок палки.

- Сами делали? - спросил он, присаживаясь около Костиной связки и палкой подталкивая, взбивая огонь.

Не было уже смысла продолжать: наш дым превратился в какую-то игру. Держа нитку от змея (нашего змея!), подошли и двое других братьев.

- Чего это? - спросили они.

- У кого скорее выгорит! - бойко ответил Гришка.

Он так понял эту "игру". И в самом деле: поскольку Костя лучше меня поддерживал огонь, его "колбаса" почти вся прогорела, и оставшаяся проволока, которой она была обкручена, напоминала остов сгоревшего дирижабля - снимки подобных катастроф мы не раз видели в журналах. Костьке бы, по условию игры, радоваться, но он не поддержал игру, возникшую в воображении Гришки. Он не стал дожидаться конца дыма.

- Пошли! - зло буркнул он мне, от волнения смотря мимо, и дернул свой остов.

- Подожди! Не прогорел... - Гришка палкой пытался попридержать остов.

Но Константин потянул сильнее, и он, дымя, пополз за ним... Костя чуть не плакал. Я шел следом. И не то ветер послабел, не то я его загораживал, но только дым от моей связки вдруг стал подниматься облаком, стал щипать глаза. "Пораньше бы, дурак, - подумал я, - и не нам щипать, а им".