Страница 7 из 17
— С некоторых пор я отказываюсь что бы то ни было понимать в этом деле, — сказала Паула, — за исключением того, что ты счастливо выиграл по лотерейному билету и пригласил меня с собой, лишив раз и навсегда возможности попасть в справочник «Кто есть кто в Аргентине».
— Наоборот — это загадочное плавание прибавит тебе весу. Можешь сказать, что удалилась от света ради духовного очищения или что пишешь монографию о Дилане Томасе[7], очередном модном в литературных кофейнях поэте. Я лично считаю, что главное очарование всякого безумства состоит в том, что оно всегда кончается плохо.
— Да, порою в этом есть свое очарование, — сказала Паула. — Le besoin de la fatalite[8], как говорится.
— В худшем случае получится обычное плавание, правда, неизвестно куда. На три-четыре месяца. Признаюсь, именно это, последнее, меня и склонило в его пользу. Куда же это они могут отправить нас так надолго? Разве что в Китай?
— В который из двух?
— В оба, отдавая должное традиционному нейтралитету Аргентины.
— Хорошо бы, но увидишь, привезут в Геную, а оттуда — на автобусах по всей Европе, пока не растрясут вконец.
— Сомневаюсь, — сказал Рауль. — В таком случае они бы до отплытия расписали это на все лады. А когда отплывем — там уже другой разговор.
— Но все-таки, — сказала Паула, — что-то о маршруте говорили.
— В высшей степени туманно. И в сослагательном наклонении, так что я даже не запомнил, какие-то намеки с целью разбудить в нас природный авантюризм и азартность. Короче, бесплатное морское путешествие с учетом международной обстановки. То есть нас не повезут ни в Алжир, ни во Владивосток, ни в Лас-Вегас. Главная хитрость — оплаченные отпуска. Какой же служащий устоит? Да и тревел-чеки прими в расчет. В долларах, заметь, в долларах.
— Да и возможность пригласить меня.
— Вот именно. И узнать, излечивает ли морской воздух и экзотические портовые города от любовного недуга.
— Как-никак, а лучше люминала, — проговорила Паула, глядя на него. Рауль тоже посмотрел на нее. Так они и смотрели друг на друга некоторое время, чуть ли не с вызовом.
— Ладно, — сказал Рауль, — хватит глупостей. Ты мне обещала.
— Ясное дело, — сказала Паула.
— Ты всегда говоришь «ясное дело», когда оно как раз самое что ни на есть темное.
— Обрати внимание. Я сказала: как-никак, а лучше люминала.
— Идет, on laisse tomber[9].
— Ясное дело, — повторила Паула. — Не сердись, милый. Я тебе очень благодарна, правда. Ты меня берешь с собой и вытаскиваешь из такого болота, пусть даже при этом гибнет моя и без того невысокая репутация. Право же, Рауль, я верю, что путешествие пойдет мне на пользу. Особенно если вляпаемся в какую-нибудь дурацкую историю. Вот смеху-то будет.
— Как бы ни обернулось, а разнообразие, — сказал Рауль. — Мне немножко поднадоело проектировать виллы для таких, как твое или мое семейство. Понимаю, что нашел довольно глупое решение и даже не решение, а просто отсрочку. В конце концов мы приплывем сюда же, и все снова будет в точности как прежде. Но может быть, чуть-чуть не точно так, как прежде.
— Одного не могу понять — почему ты не пригласил с собой какого-нибудь друга, кто тебе более близок, чем я.
— Возможно, именно поэтому, миледи. Чтобы эта близость не продолжала связывать меня с великой южной столицей. Не говоря уж о том, что близость, сама знаешь…
— По-моему, — сказала Паула, глядя ему в глаза, — ты просто потрясающий.
— Благодарю. Это, конечно, не совсем так, но ты помогаешь мне таким казаться.
— Я верю, что путешествие будет очень интересным.
— Очень.
Паула глубоко вздохнула. Внезапно — как будто ощутила что-то вроде счастья.
— Ты захватил таблетки от качки?
Но Рауль смотрел на шумную молодежную компанию.
— Боже, — сказал он. — Похоже, один собирается петь.
Пользуясь тем, что завязался диалог между матерью и сыном, Персио думает, оглядывает все вокруг себя, и ко всему, что видит вокруг, прилагает логос, или из логоса извлекает нить, в глубинной сути ищет тончайший хрупкий след к зримому, которое должно было бы — именно этого он хочет — открыть ему ход к синтезу. Без труда отсекает Персио второстепенные фигуры от центральных, действующих, рассчитывает и собирает воедино значащие элементы, проникает внутрь окружающих обстоятельств и перепахивает их вдоль и поперек, расчленяет и анализирует, отделяет и кладет на весы. И то, что он видит вокруг, обретает объем, который способен бросить в пот, породить видения, не имеющие никакого отношения к галлюцинациям, населенным тиграми и жесткокрылыми насекомыми, способен породить пыл, что преследует свою жертву неотступно, но без обезьяньих прыжков и лебединой эхолалии. Уже за пределами кафе остались статисты, наблюдающие за тем, как развертывается партия (теперь это становится игрой), и не знающие, нем она закончится. Персио находит все большее удовольствие в том, чтобы на плате отделять мимолетное сияние тех, кто остается, от тех, кому предстоит пуститься в плавание. Он знает не больше, чем они, о законах игры, но чувствует, что законы эти создаются тут, самими игроками, словно на бескрайней шахматной доске, где сражаются немые противники по законам, единым и для слона, и для коня, этих игрушечных дофинов и сатиров. Каждая партия — целая навимахия[10], каждый шаг — поток слов или слез, каждая клеточка на доске — песчинка, заключающая в себе море крови, или комичную участь белки в колесе, или провал жонглеров, что кувыркаются на лугу под звон бубенцов и аплодисментов.
Итак, добрые намерения властей, предпринятые с благой целью, а возможно (это точно никогда не известно), с вполне корыстным интересом, при которых судьба сама вычленяет счастливчиков, собрали это людское сообщество в «Лондоне», это маленькое воинство, в котором Персио различает правофланговых, фуражиров, перебежчиков и, возможно, героев, измеряет расстояние от аквариума до окна и ледяное течение времени между взглядом мужчины и подкрашенной улыбкой женщины, неизмеримую даль судеб, которые вдруг сошлись здесь в ужасающей мешанине из бесконечно одиноких существ: они встретились тут, выйдя из такси и поездов, оставив своих любовников, любовниц и конторы, и уже стали единым целым, которое пока еще не осознает себя таковым и не ведает, что может стать необычным поводом для запутанной истории, которая, возможно, рассказывается напрасно или не будет рассказана никогда.
— Итак, — сказал Персио, вздохнув, — мы уже, наверное, стали единым целым, которого никто не видит, а может, кто-то видит, а кто-то не видит.
— Вы как будто выныриваете из водных глубин, — сказала Клаудиа, — и еще хотите, чтобы я вас понимала. Дайте хотя бы наводящие мысли. Или ваш фронт атаки непременно герметичен?
— Нет, зачем же, — сказал Персио. — Но дело в том, что гораздо проще увидеть, чем рассказать о том, что увидено. Я вам страшно благодарен за то, что вы берете меня с собой, Клаудиа. Мне будет так хорошо с вами и с Хорхе. Каждый день на палубе заниматься гимнастикой и петь, если только это разрешается.
— Ты никогда не плавал на пароходе? — спросил Хорхе.
— Не плавал, но читал романы Конрада и Пио Барохи, через несколько лет и ты будешь восхищаться этими писателями. Вам не кажется, Клаудиа, что, включаясь в какую-то деятельность, мы как бы отказываемся от чего-то, к чему принадлежим, чтобы стать частью другого неизвестного нам механизма, некой сороконожки, где мы будем всего-навсего одним колечком ее тела и двумя-тремя выхлопами вонючих газов, если использовать образ паровоза.
— Он сказал «вонючие газы»! — обрадовался Хорхе.
— Сказал, но совсем не то, что ты подумал. Мне кажется, Персио, что без этой способности отказываться, как вы выражаетесь, мы были бы не бог весть что. Слишком уж мы пассивны, слишком смиренно принимаем судьбу. Эдакие столпники, по сути, или вроде босховского святого с птичьим гнездом на голове.
7
Дилан Томас (1914–1953) — английский поэт, прозаик, драматург.
8
Неотвратимость рока (фр.).
9
Оставим это (фр.).
10
Навимахия — искусство морского боя.