Страница 6 из 17
Нора не поняла концовки, но ее заразил смех Лопеса. Роберто, с большим трудом устроив дона Гало у окна, нес ему апельсиновый сок. Шофер уже отошел и у двери разговаривал с сиделкой. Кресло дона Гало мешало всем, загораживая дорогу, но, похоже, именно это дону Гало и нравилось. Лопес от души развлекался.
— Быть того не может, — повторял он. — С таким здоровьем и при таком богатстве отправляться в плавание лишь потому, что задаром?
— Не так уж задаром, — сказал Медрано, — лотерейный билет стоил ему десять песо, че.
— В старости у деятельных мужчин случаются ребяческие капризы, — сказал доктор Рестелли. — Я сам — о деньгах говорить не будем — спрашиваю себя, а мне-то надо ли было…
— А вот и с бандонеонами пришли, — сказал Лусио. — Неужели к нам?
Кафе это для заковыристой публики, сразу видно, стулья, как для министров, а подавальщики морду воротят, если попросишь пол-литровую кружку, да чтобы пиво долили после того, как отстоится пена. В общем, не та обстановка, вот что плохо.
Атилио Пресутти, более известный как Мохнатый, запустил пятерню в свои буйные кудри цвета спелой моркови и с трудом продравшись сквозь них до затылка, вынул руку. Потом пригладил каштановые усы и поглядел на собственную веснушчатую физиономию в стенном зеркале с удовлетворением. Однако удовлетворение оказалось не полным, и он вынул из верхнего кармашка пиджака синюю расческу и принялся причесываться, свободной рукой старательно подбивая кудри, чтобы лучше обозначить чуб. Глядя на него, и двое его приятелей тоже стали приводить в порядок шевелюру.
— Для заковыристых кафе, — повторил Мохнатый. — Кому это брызнуло устраивать проводы в таком месте.
— Мороженое тут хорошее, — сказала Нелли, стряхивая перхоть с его лацкана. — Зачем ты надел синий костюм, Атилио? Только погляжу — и от жары умираю, клянусь.
— В чемодане он изомнется, — сказал Мохнатый. — Я б скинул пиджак, да тут вроде как неудобно. Лучше б собрались в баре Ньято, по-свойски.
— Замолчите, Атилио, — сказала мать Нелли. — Не говорите мне про проводы после того, что было в воскресенье. Ах боже мой, как вспомню, так сразу…
— Подумаешь, какое дело, донья Пепа, — сказал Мохнатый.
Сеньора Пресутти строго посмотрела на сына.
— Что значит — какое дело, — сказала она. — Ах, донья Пепа, эти дети… Выходит, тебе все нипочем? А отец твой отчего же в постели с вывихнутой лопаткой и разбитой ногой?
— А что такого? — сказал Мохнатый. — Да старик наш покрепче паровоза.
— Что случилось-то? — спросил один из приятелей.
— А ты разве не был в воскресенье?
— А ты не помнишь, что я не был? Я ж к бою готовился. А когда готовишься — праздники по боку. Вспомни, я тебя предупредил.
— Теперь вспоминаю, — сказал Мохнатый. — Ты такое пропустил, Русито.
— Несчастный случай приключился, да?
— Еще какой, — сказал Мохнатый. — Старик с крыши навернулся, прямо во двор, чуть не убился. Ой, что было.
— Настоящий несчастный случай, — сказала сеньора Пресутти. — Расскажи, Атилио, а то меня страх берет, только вспомню.
— Бедняжка донья Росита, — сказала Нелли.
— Бедняжка, — сказала мать Нелли.
— Подумаешь, какое дело, — сказал Мохнатый. — Ну, собрались ребята проводить нас с Нелли. Старуха налепила равиолей, потрясных, а ребята притащили пива и пирожных всяких. Сидим, значит, на террасе, на крыше, мы с младшеньким пристроили навес, принесли радиолу. В общем, все у нас есть, гуляем. Сколько нас было-то? Тридцать, не меньше.
— Больше, — сказала Нелли. — Я считала, почти сорок. Жаркого еле хватило, помню.
— В общем, славно погудели, не то что здесь, как в мебельном магазине. Старик сидел во главе стола, рядом с ним — дон Рапо, с верфей. Сам знаешь, старик мой обожает стаканчик опрокинуть. Смотри-ка, смотри-ка, какую старуха мину скорчила. Я что — неправду говорю? А что в этом плохого? Я знаю одно: когда бананы принесли, мы все уже были косые, а старик — косее всех. А как пел, мамочка родная. Потом ему в голову ударило выпить за наше плавание, он поднялся — пол-литровая кружка в руке — только рот разинул, а тут его кашель прихватил, он назад вот так откинулся и ухнул вниз, прямо во двор. Грохоту было, ужас, бедный старик. Ну прямо как мешок с кукурузой, клянусь.
— Бедный дон Пипо, — сказал Русито, а сеньора Пресутти достала из сумочки платок.
— Видишь, Атилио? Заставил маму плакать, — сказала Нелли. — Не плачьте, донья Росита. Ничего страшного не случилось.
— Конечно, — сказал Мохнатый. — Но шороху наделал, че. Мы все — вниз, я был уверен, что старик себе шею свернул. Женщины — в слезы, такое тут заварилось. Я велел Нелли радиолу выключить, а донье Пепе пришлось заняться старухой, с ней припадок приключился. Бедняга, как ее корчило.
— А дон Пипо? — спросил Русито, жаждавший крови.
— Ну, старик у нас потрясный, — сказал Мохнатый. — Я как увидел его — лежит на каменных плитах и не шелохается — так и подумал: «Ну все, остался ты, милок, без отца, сиротою». Младшенький пошел вызывать «скорую», а мы стянули со старика майку, поглядеть, дышит ли. А он первым делом, как глаза открыл, сразу руку — в карман, проверить: бумажник не сперли? Старик, он такой. Потом сказал, что спину больно, но ничего, обойдется. Сдается, он был не прочь гудеть и дальше. Помнишь, старая, как мы тебя привели, чтоб ты своими глазами увидела — ничего с ним не сталось? Вот смеху-то, ей бы успокоиться, а с ней опять припадок, да пуще прежнего.
— Волнительная она у вас, — сказала мать Нелли. — Один раз у нас тоже…
— В общем, когда «скорая» подоспела, старик уже сидел на каменном полу, а мы все хохотали как бешеные. Двое фельдшеров прикатили и слушать не захотели, чтобы оставить его дома. Увезли все-таки бедного старика, не оставили, но я тоже не дал маху: когда один попросил меня какую-то бумажку подписать, я заставил его сперва посмотреть мне ухо, его иногда закладывает.
— Потрясно, — сказал Русито ошеломленно. — А я пропустил такое. Какая жалость, именно в тот день надо было тренироваться.
Другой приятель в рубашке с большим стоячим воротником вдруг вскочил на ноги.
— Гляньте-ка, кто пришел! Потрясно, ребята!
Торжественные, сверкая напомаженными волосами, в безупречных клетчатых костюмах, бандонеонисты из ансамбля Асдрубала Кресиды шествовали меж все более заполнявшихся столиков. За ними шел парень в жемчужно-сером костюме и черной рубашке, кремовый галстук был заколот булавкой в форме герба футбольного клуба.
— Мой брат, — сказал Мохнатый, хотя все присутствующие были в курсе этой существенной подробности. — Подумать только, решил сделать нам сюрприз.
Популярный певец Умберто Роланд приблизился к столу и горячо пожал руки всем по очереди, за исключением собственной матери.
— Потрясно, братан, — сказал Мохнатый. — Договорился о подмене на радио?
— Сказал, что зуб болит, — ответил Умберто Роланд. — А не то сразу вычтут денежки. Вот и товарищи мои из ансамбля тоже пришли проводить вас.
Роберто угрюмо придвинул еще один столик и четыре стула, артист заказал холодный кофе с ромом, а музыканты сошлись на пиве.
Паула и Рауль вошли в дверь со стороны Флориды и сели за столик у окна. Паула едва окинула взглядом кафе, а Рауль с интересом принялся отгадывать, кто же из этой массы обливающихся потом буэносайресцев может оказаться их попутчиками.
— Не будь у меня в кармане приглашения, я бы решил, что кто-то из друзей подшутил надо мной, — сказал Рауль. — А тебе не кажется все это невероятным?
— В данный момент мне это кажется нестерпимо жарким, — сказала Паула. — Но допускаю, что приглашение подлинное.
Рауль развернул кремового цвета листок и перечитал еще раз:
— В восемнадцать часов в этом кафе. Багаж заберут утром из дому. Убедительно просят никого с собой не приводить. Все остальное обеспечивает Управление экономического развития. Ничего себе лотерея. Но почему в этом кафе, скажи на милость?